|
Публикуемые ниже заметки на полях сочинений Пушкина представляют собой небольшую часть пушкиноведческого наследия А.А. Ахматовой, ныне подготовленного к печати отдельной книгой. Пушкин сопутствовал Ахматовой на протяжении всего ее творческого пути. Образ "смуглого отрока", бродящего по аллеям царскосельского парка, в ее стихотворении 1911 г. родился из того же личного переживания биографии и поэзии Пушкина, которое сквозит в поздних статьях Ахматовой о "Каменном госте" и о последних годах жизни поэта. Но к историко-литературному осмыслению Пушкина Ахматова пришла уже в зрелом возрасте. "Примерно с середины двадцатых годов, - пишет она, - я начала очень усердно и с большим интересом заниматься архитектурой старого Петербурга и изучением жизни и творчества Пушкина". В более поздней черновой заметке она несколько сдвигает хронологическую грань: "В конце 20-х и начале 30-х годов я занималась изучением творчества Пушкина. Три мои статьи ("Золо<той> пет<ушок>", "Адольф", "Кам<енный> Гость") увидели свет, две - "Пушкин и Миц<кевич>" "Пушкин и Дост<оевский>" пропали в блокаду" (ЦГАЛИ). Эти три названные Ахматовой статьи, хорошо известные не только специалистам, но и широким кругам почитателей Пушкина, принадлежат к первоклассным образцам советской пушкинианы; их характерная особенность, - характерная вообще для исследовательского почерка Ахматовой, - пристальное внимание к творческой личности Пушкина в ее разнообразных связях с современной ему литературой и общественной мыслью, стремление проследить трудно уловимый ход поэтической ассоциации или преломления биографической реалии в художественный образ1. В ее работах всегда присутствовала определенная концепция человеческой и творческой индивидуальности Пушкина, - и в ряде случаев она определяла собою оригинальность и даже спорность ее суждений. Но именно эта общая концепция позволила ей с подлинным блеском интерпретировать значение литературного или реального источника как художественного импульса (а не заимствования или "подражания") и устанавливать внутренние связи между внешне совершенно различными произведениями. Опыт Ахматовой-поэтессы входил органической частью в ее исследовательскую манеру; а совершенное владение собственным поэтическим словом обусловило ее повышенный интерес к стилистическим оттенкам чужой поэтической речи. Все эти проблемы не переставали занимать Ахматову на протяжении десятилетий ее работы над Пушкиным. С 1920-х годов она систематически обращается к античной классике и литературе нового времени (преимущественно французской и английской), отмечая соприкосновения Пушкина с предшествующей и современной ему западноевропейской литературной традицией, фиксируя движение поэтических фразеологизмов, прямые источники и реминисценции, перерывы традиции - новаторство. Эти маргиналии в ряде случаев могли быть развернуты в самостоятельные исследовательские этюды или даже большие статьи - как было с "Золотым петушком" или "Адольфом"; однако уже после войны у Ахматовой явилась мысль собрать их в книгу особого жанра. О работе ее над такой книгой сообщала в 1945 г. "Литературная газета". "В настоящее время, - говорила Ахматова, - я собираю и привожу в порядок мои заметки о Пушкине (1926-1936), их всего двадцать пять, и они очень пестры по содержанию. Среди них и заметки о пушкинском самоповторении, и наблюдения над эпистолярным стилем Пушкина, и о красочном эпитете у Пушкина. В целом эти заметки составят книгу о Пушкине"2. Книга эта не увидела света, и в собрании пушкиноведческих рукописей Ахматовой в ГПБ (Ленинград) рукопись ее отсутствует, но в 1959 г., когда Анна Андреевна составила план нового сборника своих статей о Пушкине, "Маргиналии" вошли туда в качестве одного из разделов. Тогда же было составлено "Оглавление" этих заметок, числом около 50. В дальнейшем раздел "Маргиналии" или "Мелочи" неизменно включался ею в разные варианты плана книги. Общее же число их и корпус менялись по мере работы над книгой; часть их вошла в большую статью о гибели Пушкина, которой А.А. была занята в последние годы, и в переработанные редакции ранних статей. Смерть прервала работу Ахматовой над книгой о Пушкине. Раздел "Маргиналий" остался в самом первоначальном, черновом виде. Нам неизвестно, как мыслила себе А.А. жанр "заметки" в окончательной редакции - в виде ли миниатюрного этюда или своеобразного конспекта такого этюда. В нынешнем своем виде маргиналии разнотипны не только в тематическом, но и в жанровом отношении и являются скорее подготовительным материалом для "заметок". Большая часть их посвящена источникам и поэтической фразеологии Пушкина; некоторые из них являются, по-видимому, набросками к неосуществленным или утраченным статьям. Многие цитаты, факты и параллели приведены по памяти и требуют уточнений и исправлений в комментарии, поскольку публикаторы не считали возможным вносить поправки в текст. Однако и в этом виде публикация помет представляется целесообразной в научном отношении: они содержат богатейший материал для комментирования и интерпретации произведений Пушкина и отражают те же самые методические приемы исследования, которые составляют неоспоримую ценность опубликованных статей Ахматовой. Заметим, что они представляют интерес и для исследования поэзии самой А.А. Ахматовой, давая в иных случаях возможность проследить на конкретных примерах преломление в ней пушкинской традиции. В 1970 г. некоторые из набросков и маргиналий Ахматовой были опубликованы в журнале "Вопросы литературы" (см.: Неизданные заметки Анны Ахматовой о Пушкине. Публикация, вступительная заметка и примечания Э. Герштейн. "Вопросы литературы", 1970, № 1, стр. 158-206). Ныне в научный оборот вводятся заметки, еще неизвестные читателю. Они извлечены из трех списков ("Marginalia и мелочи. Ленинград, 1959" и два - без названия) и черновых записей Ахматовой, хранящихся ныне в ГПБ (Ленинград). Из числа их исключены заметки, опубликованные ранее, а также те, которые в расширенном виде вошли в готовящиеся к изданию статьи; опущены также черновые рабочие записи, которые не могут быть потенциально развернуты в самостоятельный и оригинальный этюд. Принадлежность заметки к тому или иному списку не отмечается; заметки разных списков, относящиеся к одному и тому же вопросу, печатаются рядом. Комментарий, принадлежащий публикаторам, приводится петитом вслед за каждой заметкой. <1>. О смелости выражений: "Адское пламя давало только разглядеть вечную тьму преисподней". Ср. Voltaire: "Sur la liberte des expressions". Истинная смелость самого Пушкина: "Великолепный мрак..." и "сумрак ваш священный". См. в "Материалах к "Отрывкам из писем, мыслям и замечаниям" заметку "Есть различная смелость": "Мильтон говорит, что адское пламя давало токмо различать вечную тьму преисподней" (Акад., XI, стр. 61). Местонахождение вольтеровского фразеологизма установить не удалось. Цитаты Пушкина из стихотворения "В начале жизни школу помню я" (III, 254): И часто я украдкой убегали стихотворения "Воспоминания в Царском Селе" (III, 189): Сады прекрасные, под сумрак ваш священный<2>. Сон Сарданапала (разъяснить недоразумение). См. упоминание сна героя в трагедии Байрона "Сарданапал" в "Отрывках из писем, мыслях и замечаниях": "Сон Сарданапалов напоминает известную политическую карикатуру, изданную в Варшаве во время Суворовских войн. В лице Нимврода изобразил он <Байрон> Петра Великого" (XI, 55). Считается, что Пушкин имел в виду гравюру, изданную в Лондоне 7 января 1795 г., где изображен Суворов, подносящий Екатерине II головы женщин и детей - трофеи после "капитуляции Варшавы" (см.: Сочинения Пушкина, т. IX (2). Изд. АН СССР, Л., 1929, стр. 94-95). Возможно, эта неточность Пушкина и должна была послужить предметом анализа. <3>. Экушар Лебрен (эпиграмма: "Parnasse est vieux") - сравнить с октавой "Домика в Коломне". |
|
|
|
|