Однажды пятнадцатилетняя Аня Горенко вместе со своей матерью приехала в то дачное местечко под Одессой, где она родилась 11 июня 1889 года (по старому стилю). "Здесь когда-нибудь будет мемориальная доска", - пошутила девочка. "Боже, как я плохо тебя воспитала", - отозвалась огорченная мать.     Когда девочка стала взрослой и начала писать стихи, то она взяла себе псевдоним "Анна Ахматова" по девичьей фамилии прабабушки по материнской линии. "Я НАПИСАЛА СЛОВА, ЧТО ДОЛГО СКАЗАТЬ НЕ СМЕЛА"     Нынешнему любителю поэзии, воспитанному, не в последнюю очередь, на произведениях Анны Ахматовой и ее прямых или косвенных учеников, трудно понять реакцию современников на первые ахматовские опыты. Тогда стихи Ахматовой буквально ошеломили читающую публику своей оригинальностью и смелостью. "- Еще!... Еще!.. Читайте еще, - бормотал я, наслаждаясь новою своеобразною мелодией, тонким и острым благоуханием живых стихов". Так вспоминал о своем первом впечатлении от стихотворений Ахматовой символист Георгий Чулков, и его восторг, с теми или иными нюансами, разделила вся читающая Россия. Если не после дебютной книги Ахматовой "Вечер" (СПб., 1912, изд. "Цех поэтов"), то уже точно - после второго ахматовского сборника "Четки" (СПб., 1914, изд. "Гиперборей").     Наиболее последовательная среди акмеистов ученица Иннокентия Анненского, Ахматова, тем не менее, уже начиная с самых ранних стихотворений, выработала глубоко своеобычную поэтическую манеру. Среди главных ахматовских открытий - разговорность ее стихотворений, написанных как бы с установкой на прозаический рассказ, иногда прерываемый отдельными эмоциональными возгласами; ахматовская эпиграмматическая лаконичность словесного выражения; и, наконец, общее с Анненским умение обозначить всякое душевное состояние внешним признаком, который делает его конкретным и индивидуальным - через жест или изображение предмета.     Чтобы не быть голословными, кратко разберем здесь известное ахматовское стихотворение 1911 года: Я сошла с ума, о мальчик странный, В среду, в три часа! Уколола палец безымянный Мне звенящая оса. Я ее нечаянно прижала, И, казалось, умерла она, Но конец отравленного жала Был острей веретена. О тебе ли я заплачу, странном, Улыбнется ль мне твое лицо? Посмотри! На пальце безымянном Так красиво гладкое кольцо.     Все это стихотворение представляет собой развернутую реплику героини в подлинном или воображаемом диалоге с героем - "мальчиком странным", которому она неожиданно для себя уподобилась ("Я сошла с ума"). С дневниковой точностью ("В среду, в три часа") датируется ее "приключение", до того пустячное, до того обыденное, что едва ли не любая читательница или читатель могут с легкостью поставить себя на место героини: случайно придавленная и вроде бы уже мертвая оса, тем не менее, ухитряется инстинктивно ужалить обидчицу.     Как обычно у Ахматовой, во внешних, незначительных событиях отражается полная драматизма душевная жизнь. Все разыграно, что называется, "на пальцах": в "палец безымянный" жалит героиню оса - на "пальце безымянном" (то ли героя, то ли героини - характерная для Ахматовой сознательная синтаксическая двусмысленность), "красиво гладкое кольцо". Вся соль - в пропущенном, но подразумеваемом эпитете - обручальное кольцо. Чрезвычайно отчетливы и в то же время ненавязчивы центральные эмблемы ахматовского стихотворения - круглое "гладкое кольцо" (воплощение женского начала) и острое "отравленное жало" (воплощение мужского начала).     Только посвященные в подробности личной жизни автора стихотворения друзья и знакомые знали, на чьем безымянном пальце "красиво гладкое кольцо": 25 апреля 1910 года, в Киеве, состоялось венчание Анны Горенко с поэтом Николаем Гумилевым. Это событие стало промежуточным (как выяснилось впоследствии) итогом семилетнего к тому времени знакомства Горенко и Гумилева. Образ прекрасной и непостоянной возлюбленной возникает во многих гумилевских стихотворениях: Из логова змиева, Из города Киева, Я взял не жену, а колдунью. А думал - забавницу, Гадал - своенравницу, Веселую птицу-певунью. . . . . . . . . . . . . . . . . . . Молчит - только ежится, И все ей неможется, Мне жалко ее, виноватую, Как птицу подбитую, Березу подрытую Над очастью, Богом заклятую. "ТАК МОЛЮСЬ ЗА ТВОЕЙ ЛИТУРГИЕЙ"     Выработанные в ранних стихотворениях приемы изображения действительности, Ахматова умело и последовательно распространяла на все более и более широкий круг явлений. Когда в 1915 году в ее стихах возникла и властно зазвучала тема России, это привело к появлению новой, христиански жертвенной интонации в ахматовском творческом диапазоне, но не к радикальному обновлению поэтики Ахматовой. МОЛИТВА Дай мне горькие годы недуга, Задыханья, бессонницу, жар, Отыми и ребенка, и друга, И таинственный песенный дар - Так молюсь за твоей литургией После стольких томительных дней, Чтобы туча над темной Россией Стала облаком в славе лучей. 1915     В прежних стихах Ахматовой ее разговор был обращен к возлюбленному или к кругу интимных друзей героини, знающих какие-то существенные подробности ее бытия. Ахматовская "Молитва" взывает к Богу. Масштаб кардинально и решительно изменен. Однако стихотворение по-прежнему представляет собой реплику в воображаемом диалоге с Собеседником, которому ведомы подробности ахматовской биографии (например, - то, что у нее есть ребенок и муж, но больше всего на свете она дорожит "песенным даром", который поэтому упоминается последним в списке гипотетических потерь). По-прежнему, стихотворение завершается чеканной формулой, и формула эта провоцирует чуткого читателя вспомнить о многократно виденной природной картинке: темная грозовая туча, будучи пронизана солнечными лучами, буквально на глазах превращается в сияющее изнутри облако. "НЕ С ТЕМИ Я, КТО БРОСИЛ ЗЕМЛЮ"     В полный голос тема христианского самопожертвования зазвучала у Ахматовой, начиная с Октября 1917 года, уже после выхода в свет ее третьей книги стихов "Белая стая" (1917). Особенно выразительно - в знаменитом ахматовском стихотворении-диалоге, которое, говорят, знал наизусть сам Александр Блок: Когда в тоске самоубийства Народ гостей немецких ждал, И дух суровый византийства От русской церкви отлетал, Когда приневская столица, Забыв величие свое, Как опьяневшая блудница, Не знала, кто берет ее. Мне голос был: Он звал утешно, Он говорил: "Иди сюда, Оставь свой край глухой и грешный. Оставь Россию навсегда. Я кровь от рук твоих отмою, Из сердца выну черный стыд, Я новым именем покрою Боль поражений и обид". Но равнодушно и спокойно Руками я замкнула слух, Чтоб этой речью недостойной Не осквернился скорбный дух.     Эмигранты предпочитали не обращать внимания на четыре финальные строки этого гневного стихотворения, и получалось, что это ангел призывает поэтессу покинуть оскверненную Родину. В советских подцензурных изданиях не печатались первые восемь строк стихотворения, и получалось, что это дьявол-искуситель призывает поэтессу бросить на произвол судьбы прекрасную Родину. Соль же ахматовского стихотворения - как раз в трагическом и неизбежном соседстве начальных и финальных строк. Да, "приневская столица" беспощадно и, наверное, непоправимо поругана, как некогда была поругана библейская "столица, исполненная правосудия". Но миссия лирической героини заключается в том, чтобы оставаться в этом оскверненном городе и, как некогда библейский праведник, - тем самым, попытаться спасти этот город.     В 1921 году вышла четвертая поэтическая книга Ахматовой "Подорожник". Спустя короткий промежуток времени - пятая "Anno Domini MCMXXI" (что в переводе с латинского означает "Лета Господня 1921-го" или "В 1921 году от Рождества Христова").     Следующей книги Анны Ахматовой верному читателю пришлось ждать долгих девятнадцать лет - искалеченный цензурой ахматовский сборник "Из шести книг" был издан в Ленинграде лишь в 1940 году.     "На судьбу этой книги, - вспоминала Ахматова, - повлияло следующее обстоятельство: Шолохов выставил ее на Сталинскую премию (1940). Его поддержали А.Н. Толстой и Немирович-Данченко. Премию должен был получить Н. Асеев за поэму "Маяковский начинается". Пошли доносы и все, что полагается в этих случаях: "Из шести книг" была запрещена и выброшена из библиотек. Иностранцы считают, что я перестала писать стихи, хотя я в промежутке 1935-1940 написала хотя бы "Реквием". "Я БЫЛА ТОГДА С МОИМ НАРОДОМ"     В героическом стихотворном цикле "Реквием" (1935-1961) поэтика, основы которой были заложены в ранних книгах Анны Ахматовой, достигла подлинного совершенства. В "Реквиеме" увековечена память миллионов русских женщин - жен, матерей и сестер тех несчастных, кто сгинул в сталинских лагерях или был расстрелян (сын и третий муж Ахматовой, Николай Пунин, были арестованы в эту эпоху; муж погиб, сын только чудом избежал мучительной смерти в кровавой мясорубке репрессий).     Цикл открывается коротким прозаическим текстом - "Вместо предисловия":     В страшные годы ежовщины я провела семнадцать месяцев в тюремных очередях в Ленинграде. Как-то раз кто-то "опознал" меня. Тогда стоящая за мной женщина с голубыми губами, которая, конечно, никогда не слыхала моего имени, очнулась от свойственного нам всем оцепенения и спросила меня на ухо (там все говорили шепотом):     - А это вы можете описать?     И я сказала:     - Могу.     Тогда что-то вроде улыбки скользнуло по тому, что некогда было ее лицом. 1 апреля 1957 года. Ленинград     Здесь с легкостью отыскиваются все отличительные особенности фирменного ахматовского стиля. Это и диалогичность (разговорность), и эпиграмматическая лаконичность словесного выражения и, наконец, - умение обозначить душевное состояние ярким внешним признаком: реквием Ахматовой заказывает покойница - женщина "с голубыми губами" (вместо ожидаемого - с голубыми глазами). Заказывает, как когда-то Черный человек - герою пушкинского "Моцарта и Сальери". И Ахматова заказ принимает. Она, рискуя жизнью (мотив христианского самопожертвования), должна сказать правду за всех тех русских женщин, кому Бог не дал дара слова. Трагическое "что-то вроде улыбки скользнуло по тому, что некогда было ее лицом" еще усиливается датой, проставленной под предисловием к "Реквиему" - такое вспоминают в этой стране в день смеха, по таким поводам и так в этой стране улыбаются.     Образцом лаконичности и обманчивой простоты (легендарные свойства ахматовской поэтики) может считаться четвертое стихотворение "Реквиема": Тихо льется тихий Дон. Желтый месяц входит в дом. Входит в шапке набекрень, Видит желтый месяц тень. Эта женщина больна, Эта женщина одна, Муж в могиле, сын в тюрьме, Помолитесь обо мне.     Помимо очевидной переклички со считалкой о месяце, который "вынул ножик из кармана" (может быть, эту считалку в детстве декламировал Лева Гумилев?), стихотворение "Тихо льется тихий Дон…" содержит внятную отсылку к начальным строкам ахматовской "Молитвы" 1915 года. Сбылось почти все, о чем просилось: были "дарованы" болезнь, бессонница, потеря "и ребенка, и друга". Только вот вместо солнца, залившего отчизну лучами славы, из тумана вышел зловещий "желтый месяц" "в шапке набекрень". Поэтому истовая "Молитва" Ахматовой о России теперь сменяется обращением поэтессы ко всем русским людям: "Помолитесь обо мне…".     Замечательного эффекта обобщения Ахматова достигает в этом стихотворении с помощью внезапной смены третьего лица на первое в финальной строке: "Эта женщина [не я - "она"] больна, // Эта женщина [не я - "она"] одна, // Муж в могиле, сын в тюрьме, // Помолитесь обо мне".     "Анна Андреевна, навещая меня, читала мне стихи из "Реквиема" шепотом, - вспоминала Лидия Чуковская, - а у себя в Фонтанном Доме не решалась даже на шепот; внезапно, посреди разговора, она умолкала и, показав мне глазами на потолок и стены, брала клочок бумаги и карандаш; потом громко произносила что-нибудь светское: "хотите чаю?" или: "вы очень загорели", потом исписывала клочок быстрым почерком и протягивала мне. Я прочитывала стихи и, запомнив, молча возвращала их ей. "Нынче такая ранняя осень", - громко говорила Анна Андреевна и, чиркнув спичкой, сжигала бумагу над пепельницей.     Это был обряд: руки, спичка, пепельница, - обряд прекрасный и горестный". "МАСКАРАДНАЯ БОЛТОВНЯ"     В начале августа 1961 года Ахматова внесла в свою рабочую тетрадь такую запись: "Определить, когда она начала звучать во мне, невозможно. То ли это случилось, когда я стояла с моим спутником на Невском (после генеральной репетиции "Маскарада" 25 февраля 1917 г.), а конница лавой неслась по мостовой, то ли, когда я стояла уже без спутника на Литейном мосту". Она здесь - это "Поэма без героя" (1940-1965) - главное творение поздней Ахматовой.     Создавая свою поэму, Ахматова нашла в себе силы и мужество отказаться от многих, годами наработанных навыков - почти ото всего того, что десятки лет ассоциировалось у читателей и читательниц с подлинно "ахматовской манерой": Бес попутал в укладке рыться… Ну, а как же могло случиться, Что во всем виновата я? Я - тишайшая, я - простая, "Подорожник", "Белая стая"… Оправдаться… но как друзья? иронически вопрошает ошарашенных читателей Ахматова в "Поэме без героя".     Сюжетную основу первой части поэмы ("Девятьсот тринадцатый год") составила история короткой и трагической любви двух некогда близких Ахматовой людей: танцовщицы и актрисы Ольги Глебовой-Судейкиной (к ней обращено "Второе посвящение" к поэме) и прочно забытого стихотворца Всеволода Князева, покончившего с собой из-за любви к Судейкиной (к нему обращено "Первое посвящение"). Именно забвение, постигшее Князева, в первую очередь, побудило Ахматову назвать свое произведение "Поэмой без героя". "Третье и последнее" посвящение обращено к "Гостю из будущего" - английскому дипломату и филологу сэру Исайе Берлину, посетившему Ахматову осенью 1945 года. Это событие, по мнению самого автора "Поэмы без героя", послужило прологом не только к новому и страшному витку гонений на Ахматову, но и к началу Холодной войны между СССР и Западом. Отсюда в посвящении строки: Он не станет мне милым мужем,         Но мы с ним такое заслужим,                 Что смутится Двадцатый Век.     "Она прочла мне еще не оконченную в то время "Поэму без героя". - вспоминал сэр Исайя свою первую встречу с Ахматовой. - Уже тогда я сознавал, что слушаю гениальное произведение. Не буду утверждать, что тогда я понимал эту многогранную и совершенно волшебную поэму с ее глубоко личными аллюзиями в большей степени, чем понимаю ее теперь. Ахматова не скрывала, что поэма была задумана как своего рода окончательный памятник ее жизни как поэта, памятник прошлому ее города - Петербурга, которое стало неотъемлемой частью ее личности, и - под видом святочной карнавальной процессии переодетых фигур в масках - памятник ее друзьям, их жизни и судьбам, памятник ее собственной судьбе, своего рода художественное "ныне отпущаеши", произнесенное перед неизбежным и уже близким концом. Строки о "Госте из будущего" еще не были написаны, как и третье посвящение".     Кроме замаскированных силуэтов Глебовой-Судейкиной, Князева и Исайи Берлина в первой части "Поэмы без героя" возникают стилизованные фигуры поэтов Александра Блока ("Демон"), Владимира Маяковского ("Полосатой наряжен верстой") и Михаила Кузмина ("Владыка Мрака")... Как известно, четвертое стихотворение кузминского поэтического цикла "Форель разбивает лед" (1927) послужило ритмическим образцом для ахматовской поэмы.     Из других подтекстов первой части "Поэмы без героя" стоит, наверное, выделить драму Михаила Лермонтова "Маскарад". На это косвенно указывает уже цитировавшаяся выше запись из рабочей тетради Ахматовой.     Сами даты жизни Лермонтова (1814-1841), возможно, соотносились Ахматовой (чуткой к нумерологическим совпадениям) с датами начала двух великих российских войн XX века. В свою очередь, эти даты (1914 и 1941) читатель "Поэмы без героя" все время должен держать в памяти: канун нового, 1941 года многозначительно совмещен в поэме Ахматовой с кануном нового, 1914 года.     Существенные переклички с "Маскарадом" содержит любовная фабула "Поэмы без героя". Отсутствие в первой части произведения Ахматовой мотива яда, играющего столь важную роль в драме Лермонтова, компенсируется во второй части поэмы: "И над тем флаконом надбитым // Языком кривым и сердитым // Яд неведомый пламенел". В скобках, но стоит указать и на то обстоятельство, что с фамилией героя лермонтовской драмы (Арбенин) совпадает фамилия актрисы Ольги Арбениной - участницы любовного треугольника, одной из вершин которого в 1920 году стал Николай Гумилев, а другой - Юрий Юркун, ближайший (как и Князев в свое время) друг Михаила Кузмина. Как известно, Кузмин первоначально должен был писать музыку к мейерхольдовскому "Маскараду".     В "Поэме без героя" можно выявить еще целый ряд ключевых для "Маскарада" мотивов. Прежде всего, это заглавие драмы Лермонтова, упоминаемое уже во вступительной ремарке к первой части поэмы Ахматовой ("Маскарад. Поэт. Призрак"). Далее в поэме встречаем характерно "лермонтовское" описание маскарада: "... но беспечна, пряна, бесстыдна / Маскарадная болтовня". А сюжетообразующий для пьесы Лермонтова мотив потерянного на маскараде браслета варьируется во вступительной ремарке ко второй части "Поэмы без героя": "Только что пронеслась адская арлекинада тринадцатого года, <...> оставив за собою <...> дым факелов, цветы на полу, навсегда потерянные священные сувениры...".     Локальный эпизод истории русского модернизма 1910-х годов (роман Глебовой-Судейкиной и Князева), как воронка, в первой части поэмы Ахматовой притянул к себе и втянул в себя едва ли не все центральные фигуры и ключевые события российской истории этого периода.     Саму же первую часть "Поэмы без героя" можно было бы уподобить кочерыжке-основе, вокруг которой наросли не только две остальные части ахматовского произведения ("Решка" и "Эпилог"), но и "Примечания редактора" (на самом деле - автора) к поэме, строфы не вошедшие в поэму, проза к поэме, и в какой-то степени - вся лирика поздней Ахматовой. Далеко не полный свод ее стихотворений, написанных в эту эпоху, составил последнюю ахматовскую прижизненную книгу "Бег времени" (М. - Л., 1965).     Анна Андреевна Ахматова умерла 5 марта1966 года. На ее могиле, что в Комарово под Петербургом, установлен надгробный памятник. Но куда более значимым и весомым памятником автору "Поэмы без героя" кажется нам замечательное стихотворение "На столетие Анны Ахматовой". Оно было написано ахматовским младшим другом и учеником, лауреатом Нобелевской премии, Иосифом Бродским: Страницу и огонь, зерно и жернова, секиры острие и усеченный волос - Бог сохраняет все; особенно - слова прощенья и любви, как собственный свой голос. В них бьется рваный пульс, в них слышен костный хруст, и заступ в них стучит; ровны и глуховаты, затем что жизнь - одна, они из смертных уст звучат отчетливей, чем из надмирной ваты. Великая душа, поклон через моря за то, что их нашла, - тебе и части тленной, что спит в родной земле, тебе благодаря обретшей речи дар в глухонемой вселенной.