|
Еще одно никому не ведомое имя. Почему мне так важно, чтобы оно было извлечено из небытия? Может быть, это мои личные счеты с судьбой? И думала ли сама Тася Латышева, что горсть написанных ею стихов, которые она никому не показывала, после ее смерти прочтут и будут хранить друзья, а через 60 лет напечатают?.. "Глубокоуважаемая Ольга Ефимовна, вот стихи моей близкой подруги Таси Латышевой (Наталии Петровны) (1916-1940). Я их послала Анне Андреевне с ее разрешения, она мне позвонила в тот же день и сказала: "Мне присылают много стихов, обычно плохих. Вы прислали хорошие. Когда я закончу печатание своего сборника, мы с Вами займемся печатанием стихов Вашего умершего друга". Естественно, что это было совершенно невозможно, но мне дороги ее слова, и не думаю, что это была простая вежливость. 1/VI 1999 г.
М Тушинская". Дрожащий и при этом полный достоинства почерк. После письма - переписанные той же рукой стихи: те, что Мария Михайловна Тушинская в пятьдесят девятом году показывала Ахматовой. Теперь она прислала их в Музей Ахматовой. Два крылаБоже мой! - подумала я, когда прочла эти стихи. Ведь это поэт! Еще один поэт петербургской школы. Неровный и не совсем самостоятельный. В первом стихотворении слышна Цветаева, может быть, и Ахматова, во втором - Анненский. В третьем - тоже Анненский, и снова Ахматова. Не столько влияние, сколько близость: ГородВ стихотворении "Город" как будто бы прямо процитирована часть строки из стихотворения Ахматовой "Творчество", это ее заход - "бывает так": Бывает так: какая-то истома;Ахматовское стихотворение написано в 1936-м, "Город" двумя годами позднее. Но нет, тут не заимствование - Тася Латышева не могла тогда ни прочесть "Творчество", ни услышать: Ахматова нигде не выступала, опубликовано стихотворение было лишь в 1940-м. И все-таки связь есть - в их туманном, сновиденном, петровской и пушкинском городе и впрямь "бывает так": бывает, увидишь или услышишь что-то невнятное, ускользающее - то, что им обеим было столь важно уловить, удержать. Не случайно Ахматова отозвалась на стихи. ...Я спросила Марию Михайловну, что Тася читала. Были названы роллановский "Жан-Кристоф", "Анна Каренина" (да и вообще Толстой), "Овод" (волновала тема измены, предательства) - вещи, упоминавшиеся Тасей в письмах к Марусе. Любила Гаршина - посвященное ему стихотворение начиналось словами, взятыми из его же рассказа "Четыре дня": "Ах, тоска, тоска! Ты хуже ран..." Читала ли Цветаеву, Ахматову, Мандельштама, Анненского? Ахматова была в домашней библиотеке Тушинских - "Четки", "Подорожник", еще что-то. Ахматову она высоко чтила. А другие... - в доме Латышевых книг их Мария Михайловна не видела. Правда, что-то могло оказаться у родственников. Но скорее всего, Тася этих поэтов не знала. * * *
Она опоздала родиться. Представляю себе мору ее одиночества в чужом для нее времени. У Ахматовой была за плечами ее эпоха, рядом находились люди той эпохи - те, кто не уехал, кто выжил. Тася была одна. Хотя и не совсем. Самой близкой ее подругой стала Маруся Тушинская, с которой она познакомилась в университете в 1933 году. Поступили на биофак и попали в одну группу. Оказалось, что и жили рядом - на Моховой улице. Семьи обеих принадлежали к научной интеллигенции: отец Маруси - врач, академик, дед Таси по отцу - филолог-классик, также академик, ее отец - инженер, уникальный специалист, мать - смолянка. 1933 год был первым, когда в университет стали брать детей интеллигенции. Мария Михайловна рассказывала: "Она была необычной, не подходила ни под какие стандарты. К устным излияниям не была склонна. Но свою дружбу давала почувствовать. Насчет ее симпатий и антипатий я была в курсе, имела представление и о литературных пристрастиях". Но стихи свои Тася Латышева подруге не читала: "Я знала, что она пишет, и знала, что приставать к ней не надо. Захочет - сама покажет. Так я думала. Может, ошибалась". О публикация не было и речи. В 1937-м в стенгазете биофака, остроумно оформленной самой Тасей, появилось одно ее стихотворение: За тобой..."В связи с этим стихотворением были страшные диспуты. Одна студентка говорила, например, что это "пессимизм, недостойный советского студенчества". Тася отнеслась к ее заявлению юмористически: тебе кажется, что это пессимизм, - ну и ради бога". По словам Марии Михайловны, Тася была общительна, весела. На забавное событие реагировала шутливым рассказом, репликой. Никогда не говорила плохого о людях, но часто показывала, остро, юмористически, того или другого человека - в разговоре, в письме, в карикатурах, на которые она была мастерица. Она вообще хорошо рисовала. Но, видимо, считала, что большое искусство ей не по плечу, позволяла себе только карикатуры. Еще она делала зарисовки зоологических препаратов - это в институтские уже годы давало ей заработок. А глубина души раскрывалась почти исключительно в поэзии. В стихотворении "Моим коллегам" она писала: Вы все, друзья, любители природы,Стихотворение не лучшее из написанных Наталией Латышевой, но заканчивающееся сильными строками: ...Над тем, что любит, движется и дышит,Тася писала чудесные письма. Приведу письмо, посланное подруге из экспедиции летом 1938 года: "Милая Маруся! (Oй! Сейчас мимо окна прошла какая-то парадная старуха, а я спустила ей спичку на голову!) Оба твои письма я получила, чувствую себя бесконечно виноватой; я не забывала о тебе и о Марии МихайловнеI ни на минуту, просто здесь всякие важные события развернулись и вообще дела вагон, т. ч. я просто на успела ответить. Да и все, что может тебя интересовать обо мне, я расскажу при свидании, это будет интереснее. Живу пока хорошо, т. е. даже очень хорошо по экспедиционным условиям (спустила кому-то на голову папиросу). Месяц плавала по морю с заездами во всякие порты, несколько времени сидела в Керчи, а сейчас попала в Бердянск, в теплый уголок, под крылышко к старым друзьям. Живу, как в родной семье. Мы с Ириной хозяйничаем на пару и ухаживаем за ее мужем. Впрочем, иногда ему достается от нас. Обедаем очень несложно, но весело и с вином. Скоро, правда, я буду опять плавать, на берегу мне в этом году делать нечего, все давно исследовано, паразиты повторяются, как и все на свете, и надоели они мне до смерти. На море интереснее, там получается довольно интересная картина заражения, в зависимости от участка и плотности "населения". Побывала я за это время на 5 судах; на одном из них была на пьедестале как научный работник, на другом же исполняла обязанности повара, т. к. наукой заниматься было невозможно - трясло и качало, как не знаю что. Однажды я укачалась, однажды свалилась в обморок, однажды нашла в портовой лавочке шелковое трико. Т. ч., видишь, были и горе и радость. Кроме того, из приобретений могу похвастаться чувяками из гнилой лошадиной кожи, на которые выбросила 60 р. и которые носила 4 дня. Впрочем, все это не существенно. Купаться начала месяц тому назад. Интересно это происходило на борту судна - они спускали меня на канате или спасательном круге и больше ни на какие компромиссы не шли. А плавать в кругу очень трудно - но ничего поделать с ними я не могла - поди, переспорь 10 мужиков! Со мной подвизается московский студентик, подаренный мне Зенкевичем. Сначала он раздражал меня, а теперь я привыкла и довольна стала. Все-таки, вдвоем веселей. Скоро здесь будет страшно здорово - все лишние начальнические особы уедут и мы останемся вчетвером - т. е. Блиновы (где я живу), этот самый Иван и я. Думаю, что за это время мы отнюдь не умрем от работы, а наоборот. Впрочем, вся эта идиллия кончится в середине июля, когда мы с Иваном останемся уже вдвоем. Сама я не думаю задерживаться здесь дондеже, а м-ца через 2 прибуду в родные палестины - к экзаменам надо готовиться. Сейчас мы с ботаникой мучаем друг друга нещадно, но дело идет очень медленно. Ты не знаешь ли часом, как у нас там с распределением? Куда меня заткнули? В случае чего я просто не поеду, нехай хоть вешают. ДогельII набрал в рот полведра воды - молчит, как убитый, хотя я и пишу ему. Мои родные заседают сейчас в Тамбове. Васька на АлтаеIII. Ты знаешь, он оказался совершенно чудным юношей, и я жалею, что за собственных братьев не выходят замуж. ЖеняIV женится на особе длинного роста и с длинным носом, очень милой девушке. Так вот и живем. "Жених" мой закидывает меня письмами и посылками, но я однажды раскачалась и написала ему "Aufwiedersehen". Так лучше и честней. Хватит мне его за нос водить, говорят, что Моисей и так их сорок лет за нос водил в пустыне, а уж я что за помощник Моисею! Фруктов пока еще нет. Ела только клубнику и черешню. Жду абрикосов, это моя первая и последняя любовь в жизни. Ну, целую тебя и Марию Михайловну. Пиши. Тася".
Остроумие, вкус к жизни... Однако не все письма показывают Тасю такой. Еще в 1934 голу она писала Марусе из Ленинграде; в Лугу: "Понимаешь, я совершенно схожу с ума, сегодня реву весь вечер - признаюсь тебе в этом, благо не вижу тебя. Дело весьма трагичное - последняя надежда моя, любовь (не ухмыляйся, не в романическом смысле!) - рухнули, я убедилась в том, что в голове у меня совершенно ничего нет, и убедила в этом окружающих. Как пьяницу к водке, тянет меня понемножку к некоторому элементу, благоприобретенному во время лабораторных занятий с Елизаветой Фридриховн[ой]V и донесенному тогда до дому в Понькиной чернильницеVI <…> Все мои родные ненавидят меня... Я, как белый волк в стае, слоняюсь между них, готовая к ежеминутной схватке; слезы у меня все эти дни в полной боевой готовности, я умудряюсь проливать их везде - на собственной постели, над сентиментальной строчкой книги, у зубного врача, на "Карме", в деканате и т. д. <...> Маруся, прости глупый вопрос, - ты любишь меня хоть немножко? Чуть-чуть? Ведь так страшно очутиться совсем одной". "Некоторый элемент", упомянутый Тасей, - яд. В тот раз не употребленный может быть, благодаря горячему вмешательству подруги. "Несмотря на свою внешнюю веселость, Тася была пессимистически настроена, - рассказывает Мария Михайловна, - Причем этот настрой она полностью загнала внутрь. Он проявился только в нескольких письмах да в стихах". ПрометейОткуда это? Вот что позволяют понять рассказы Марии Михайловны. Тася была влюбчива, обычно без настоящей взаимности. Не верила в свою привлекательность, женскую и человеческую. В ней полностью отсутствовала самоуверенность. Считала, что ее в семье не любят. Отец всегда молчал - о его отношении к Тасе трудно судить. Младшую, маленькую Верочку все любили. А мать обожала старшего брата Таси, с которым сама Тася была очень дружна, - Василия, и это было видно. Когда Маруся бывала у Таси в гостях и они вместе занимались, мать не разрешала закрывать двери в комнату: "Тася, закрой дверь". - "Мама не позволяет". Чувствовать себя постоянно под наблюдением было, наверно, тяжело. Мать была очень религиозна, следовала всем церковным обычаям, а для Таси Бога не существовало - тут не было понимания. У Таси есть и стихи об этом: Никогда не понимала яОднажды на занятиях по обществоведению Тася что-то рассказывала про борьбу с религией, а потом прибавила с юмором - от себя: "Слышала бы меня мама!" ТворецЭти стихи написаны в 1937 году; с Богом Тасе показалось еще страшнее, чем без Него. И она поставила строку многоточий в конце стихотворения. Может, трагическое начало у Наталии Латышевой - от неприятия времени, в котором довелось жить? Она не вписывалась в эпоху? "Да, - отвечает Мария Михайловна, - конечно, не вписывалась и не принимала, хотя я и не помню разговоров об этом. Она, как и ее брат Вася, не была комсомолкой - это их собственный выбор. Я всегда думала, что бы было, доживи Тася до войны. Наверное, она бы нашла себя: война всех объединила, придала жизни общий смысл. Но все же в ее трагедии было много личного. Это видно по стихам: разочарование в одном человеке, в другом, в третьем". Действительно, так. В сохранившихся стихах - ни слова об эпохе, о репрессиях. И много - о трагедии любви, о непонимании. Любовные стихи - наиболее уязвимые, иногда просто слабые: Моя любовь - не счастье, не награда,Бедные слова, за которыми - не сумевшая себя выразить мука. Никем не услышанная: Ты когда-то сказал мне: "Напрасно ты пишешьТасю терзало духовное одиночество, терзала тоска, бессонница: ...И не знаю ни сна, ни бодрости,Двадцатилетием раньше эти чувства понимали, теперь же все эго был "пессимизм, недостойный советского студенчества". Кажется, ее не устраивал этот мир. Хотя отчетливо она об этом не сказала. Очевидные претензии у нее были только к себе. Она сама себе не нравилась: не находила смысла в собственном существовании, не видела своего призвания, считала, что не дотягивает до ею же созданного идеала. Во всем. В том числе и в облике. По рассказам Марии Михайловны, "у Таси была прекрасная фигура, изумительно нежная белая кожа, красивые волнистые волосы. Тем не менее хорошенькой ее нельзя было назвать. Веселая, приветливая - и за всем этим скрывалась глубокая, необычная внутренняя жизнь". ПророчествоМаруся Тушинская не всегда была рядом с подругой. В университете они через год оказались в разных группах: Тася пошла на цикл зоологии, Маруся - на цикл физиологии. После четвертого курса Тушинская перешла из университета в Медицинский институт (она стала врачом-терапевтом, автором научных трудов по дыхательной системе и гематологии; будучи доцентом, преподавала в I Медицинском институте). Теперь они меньше виделись, особенно с тех пор, как у Маруси начался роман с их сокурсником по университету Степаном Филиппенко, ставшим ее мужем. Роман был трудный: у Степана в эти годы был расстрелян отец, умер в тюрьме на Шпалерной дед, была выслана мать. Самого Степана удалось отстоять (в 1943 году он погиб на фронте). Потом у Маруси появился ребенок. Они продолжали дружить. Но то, что случилось с Тасей, случилось вдалеке от подруги: "Я не виделась с Тасей осенью 1940 года и совершенно не знала, чем она жила это время. О гибели ее узнала от пришедшего ко мне товарища. Последний роман был у Таси с каким-то сотрудником Военно-Медицинской академии, где она работала после окончания университета. Он был семейный и, что я после о нем слышала, - весьма невзрачный во всех отношениях. Думаю, что это был только повод. Тася приняла шестьдесят граммов медного купороса. Глотала, сдерживая рвоту. Потом впала в беспамятство. Очень страдала. Умерла через два дня от почечной недостаточности - 6 ноября 1940 года". Это произошло на работе, при свидетелях. Но остановить ее не успели. Наталии Петровне Латышевой было 24 года. Несмотря на то, что Тася была самоубийцей, ее мать, Мария Евгеньевна, добилась похорон по христианскому обряду. Отпевали дома, где собрались близкие друзья. Потом - на кладбище в Шувалово, где были также ее сокурсники и сотрудники по Академии. Мать собиралась подать в суд на человека, с которым у Таси был роман. Маруся пыталась ее отговорить: Тася так не любила, чтобы в ее жизнь вмешивались; да и за что его судить? Мать стояла на своем. Но Академия не стала возбуждать дела. Тасин брат в самом начале войны попал на фронт. Уже в августе 1941-го Вася был ранен, потерял ногу, на костылях вернулся домой. Мать безумно тревожилось за его жизнь. Во время одной из первых сентябрьских бомбежек повела всю семью в бомбоубежище, которое находилось в школе рядом с их домом, на Моховой. Школа была невысокой, бомбоубежище - ненадежным. Случилось прямое попадание, и никто не уцелел. "Если б Тася не умерла раньше, погибла бы здесь". Ни рисунки, ни рукописи Наталии Латышевой не сохранились. Однако после смерти дочери Мария Евгеньевна перепечатала ее стихи - лучшие - и раздала друзьям. А Маруся и ее мать попросили у Латышевых все, что оставалось, и тоже перепечатали, раздарили. Последнее Тасино стихотворение было написано за месяц до смерти: Во мраке * * *
...Через девятнадцать лет после Тасиной гибели Ахматова получила письмо: "Многоуважаемая Анна Андреевна! Пользуюсь Вашим разрешением и посылаю Вам несколько стихотворений моей подруги Наташи Латышевой. Она покончила с собой в ноябре 1940 г. в возрасте 24 лет. С благодарностью и уважением М. Тушинская
21.I.1959 г.". К письму были приложены четыре из сорока семи сохранившихся стихотворений: "Два крыла", "Город", "Повседневное", "Во мраке"VII. Примечания
Ольга Ефимовна Рубинчик - поэт, филолог, научный сотрудник Музея Анны Ахматовой. Стихи публиковались в газете "Русская мысль" (Париж), статьи - в "Русской мысли, "Звезде" и др. изд. Автор книги (совместно с Н. И. Поповой) "Анна Ахматова и Фонтанный Дом" (СПб., 2000). Живет в С.-Петербурге. I. Речь идет о матери Маруси Тушинской. Мать и дочь - полные тезки. вверх II. Валентин Александрович Догель заведовал кафедрой зоологии на биофаке университета. Латышева проиллюстрировала его книгу "Зоология беспозвоночных". Эта работа дала ей материальную независимость. вверх III. Василий Петрович Латышев - брат Н. П. Латышевой, геолог. вверх IV. Женя - двоюродный брат Н. П. Латышевой. вверх V. Преподавательница неорганической химии в университете. вверх IV. Понька - прозвище студентки биофака Валентины Понятовской вверх VII. Письмо М. М. Тушинской хранится в Отделе рукописей РНБ, в Ахматовском фонде (ф. 1073, ед. хр. 1959). За возможность ознакомиться с письмом и разрешение на его публикацию благодарю хранителя фонда Н. И. Крайневу. вверх |
|
|
|
|