В 1040 г. Ахматова создала поэму "Путем всея земли" ("Китежанка") и приступила к "Поэме без героя". В начале "Китежанки" читаем: Прямо под ноги пулям, Расталкивая года, По январям и июлям Я проберусь туда... Никто не увидит ранку. Крик не услышит мой, Меня, китежанку, Позвали домой. <…> У давних пожарищ Обугленный склад. "Вот пропуск, товарищ, Пустите назад..." И воин спокойно Отводит штык. Как пышно и знойно Тот остров возник! И красная глина, И яблочный сад... О salve, Regina! - Пылает закат. <…> Но хриплой шарманки Не слушаю стон. Не тот китежанке Послышался звон.     "Домой", "остров", "сад" - позже из "Путем всея земли" эти слова перешли в "Поэму без героя", во фрагмент, который сама Ахматова в "Прозе о поэме" назвала "Царскосельским лирическим отступлением" [1]. А теперь бы домой скорее Камероновой Галереей В ледяной таинственный сад, Где безмолвствуют водопады, Где все девять* мне будут рады, Как бывал ты когда-то рад, Там за островом, там за садом Разве мы не встретимся взглядом Наших прежних ясных очей, Разве ты мне не скажешь снова Победившее смерть слово И разгадку жизни моей? __________________ * Музы. - Примеч. Ахматовой.     При сравнении этого "отступления" с началом "Китежанки" становится ясно, что "Китежанка" открывается темой Царского Села [2]. А "Поэма без героя" - это, в определенном смысле, тоже "Сказание о невидимом граде Китеже", как и поэма "Путем всея земли" [3].     "Отступление" обращено к поэту-царскоселу Николаю Недоброво, основное общение с которым пришлось на 1913-1914 гг.; в 1919 г. Недоброво умер. Ключевое определение Царского Села здесь - "домой". Это "домой" - обозначение не только места, но и времени. Непосредственно перед приведенными строками читаем о 1913 г.: Словно в зеркале страшной ночи         И беснуется и не хочет                 Узнавать себя человек, А по набережной легендарной         Приближался не календарный -                 Настоящий Двадцатый Век.     Речь идет о приближении 1914 г., Первой мировой войны и всего, что последовало за ней. "Домой" - это в эпоху до войны, до начала страшного века, уже видимого в зеркале будущего в 1913 г. "Домой" - это в царскосельское прошлое.     13-14 марта 1940 г. Ахматовой было создано стихотворение "Уложила сыночка кудрявого..." Оно "отпочковалось" от поэмы "Путем всея земли", написанной 10-12 марта. Его героиня - та же "китежанка" [4]: Уложила сыночка кудрявого И пошла на озеро по воду, Песни пела, была веселая, Зачерпнула воды и слушаю: Мне знакомый голос прислышался, Колокольный звон из-под синих волн, Так у нас звонили в граде Китеже. Вот большие бьют у Егория, А меньшие с башни Благовещенской, Говорят они строгим голосом:                 - Ах, одна ты ушла от приступа,                 Стона нашего ты не слышала,                 Нашей горькой гибели не видела.                 Но светла свеча негасимая                 За тебя у престола Божьего.                 Что же ты на земле замешкалась?                 И венец надеть не торопишься?                 Распустился твой крин во полунощи,                 И фата до пят тебе соткана.                 Что ж печалишь ты брата-воина                 И сестру - голубицу-схимницу,                 Своего печалишь ребеночка... -         Как последнее слово услышала.         Света я пред собою невзвидела,         Оглянулась, а дом в огне горит.     В этом стихотворении есть - в преображенном виде - автобиографические мотивы. Как известно, брат Ахматовой Андрей покончил с собой, а брат Виктор, морской офицер ("воин"), до 1925 г. считался погибшим в Севастополе в 1918 г., хотя на самом деле находился в эмиграции. Все три сестры Ахматовой умерли. Сын, чье младенчество прошло в царскосельском доме Гумилевых, находился в лагере [5].     Сюжетную основу стихотворения составляет тема Китежа. Однако в том виде, в каком она в нем представлена, мы не найдем ее, по всей вероятности, ни в одном из многочисленных источников - ни в народных легендах, ни в их художественных обработках [6].     Принято считать, что "в стихотворении <...> лирическая героиня <...> отождествлялась с героиней оперы - девой Февронией" [7]. Имеется в виду опера Николая Римского-Корсакова "Сказание о невидимом граде Китеже и деве Февронии", которую Ахматова высоко ценила [8]. Это тем более справедливо, что в народных легендах о Китеже похожего женского персонажа нет, а имя Февронии впервые соединилось с сюжетом затонувшего города именно в этой опере: Владимир Вельский в своем либретто контаминировал обработанную им легенду о Китеже с элементами из "Повести о Петре и Февронии Муромских" [9].     В опере дева Феврония остается в живых после того, как Господь, спасая Большой Китеж от нашествия татар, опустил его в озеро Светлояр. За девой является на землю райская птица Алконост и призрак жениха - княжича Всеволода. Голос Сирина поет: Сё жених пришёл, - Что же медлиши? Красный пир готов, - Поспешай к нему.     В последнем действии на сцене - "Град Китеж, чудесно преображенный. Успенский собор и княжий двор <...> Высокие колокольни, костры на стенах..." Сирин и Алконост поют: Двери райские вам открылися, Время кончилось, - вечный миг настал.     Подобные слова из Апокалипсиса Ахматова, несколько изменив их, взяла эпиграфом к "Китежанке": "И Ангел поклялся живущим, что времени больше не будет" [10].     Феврония диктует письмо оставшемуся на земле Грише: Ино же к земли приникни ухом: Звон услышишь благостный и чудный, Словно свод небесный зазвенел То во Китеже к заутрени звонят.     Сходство стихотворения с либретто оперы очевидно [11]. Но в опере все должно закончиться свадьбой в подводном городе. Ни горящего дома, ни погибающего сына там нет. Нет и сюжетного хода, с которого начинается стихотворение: героиня идет "на озеро по воду". Опера повлияла на творческий замысел Ахматовой, но сюжет стихотворения связан с ней лишь отчасти.     С полным основанием считается, что на Ахматову оказало влияние творчество Николая Клюева, не раз обращавшегося к теме Китежа и, по свидетельству самой Ахматовой 1943-1944 гг., называвшего ее "китежанкой" [12]. В 1964 г. Ахматова записала в дневнике: "Вероятно, в 1912 г. Н. Клюев появился на нашем горизонте. Уехав, он прислал мне четыре стихотворения. Три из них я забыла совершенно, четвертое помню наизусть: Гумилевой Мне сказали, что ты умерла Заодно с золотым листопадом И теперь, лучезарно-светла, Правишь горним неведомым градом. <…>     Это, конечно, не мне и не тогда написано. Но я уверена, что у него была мысль сделать из меня небесную градоправительницу, как он сделал Блока нареченным Руси" [13].     В этом стихотворении есть аллюзия на оперную деву Февронию.     Клюев "растворял" китежские аллюзии во многих своих произведениях. Есть у него и стихотворение, прямо называющееся "Русь-Китеж" (1918 или 1919) [14].     Ахматова внимательно относилась к творчеству Клюева и очень внимательно - ко всему, что он писал или говорил о ней. Строчки из посвященных ей двух строф в стихотворении "Хулителям искусства" (1932) во второй половине 1950-х гг. она взяла эпиграфом ко второй части "Поэмы без героя" (изменив их): ...Жасминный куст, Где Данте шел и воздух пуст [15].     В 1961 г. она записала в дневнике об этих строчках: "Лучшее, что сказано о моих стихах" [16].     В либретто балета по "Поэме без героя" "Клюев и Есенин пляшут дикую, почти хлыстовскую, русскую" [17].     "Участие" Клюева в "Поэме без героя" и в двух названных произведениях на китежскую тему, однако, обширнее, чем-то, о котором мной уже сказано и что на сегодняшний день является общеизвестным [18].     "...Большой поэт, страшный человек", - считала Ахматова [19]. "Сказала, что Клюев, Мандельштам, Кузмин - люди, о которых нельзя говорить дурное. Дурное надо забыть" [20]. В "Поэме без героя" есть след этого убеждения: И ни в чем не повинен: ни в этом,         Ни в другом и ни в третьем...                                         Поэтам                 Вообще не пристали грехи.     Ахматова ценила поэму Клюева "Погорельщина" (1928) и не раз говорила о ней [21]. Даже ревниво сравнивала с ней "Поэму без героя": "Не напечатанная вещь должна быть крамольной. <...> ее напечатали в Нью-Йорке. Там ждали второго "Живаго" или по крайней мере "Погорельщины"" [22].     "Погорелыцина" - реквием по России - включает в себя "повесть о Лидде" - о городе, уничтоженном сарацинами: ...Лидда с храмом белым, Страстотерпным телом Не войти в тебя! С кровью на ланитах, Сгинувших, убитых Не исчесть, любя. <…> За окном рябина, Словно мать без сына, Тянет рук сучье...     Последние строки ср. со строками "Эпилога" в "Поэме без героя" - о войне и репрессиях: ...Смотрит в комнату старый клен И, предвидя нашу разлуку, Мне иссохшую, черную руку. Как за помощью, тянет он [23].     О том же клене - авторская ремарка: "Одно окно третьего этажа (перед которым увечный клен) выбито, и за ним висит черная пустота".     Возможно также, что строки об убитых, которых "не исчесть" откликнулись в "Реквиеме": Хотелось бы всех поименно назвать, Да отняли список, и негде узнать.     А тема пожара ("Когда же церковь-купина / Заполыхала до вершины..." и т. п.) и само название поэмы о сгоревшей родине отозвались в теме горящего дома в стихотворении "Уложила сыночка кудрявого..." и в пожарах "Китежанки": У давних пожарищ Обугленный склад. <…> Где в облаке дыма Горят города...     Но, вероятно, больше всего отразилось на "китежских" произведениях Ахматовой чтение ею поэмы Клюева "Песнь о великой матери" [24]. В "Песне" есть строки о Светлояре и Китеже, о колокольном звоне, о пожаре. Но главное - часть поэмы представляет собой подробно описанное путешествие в мир иной. Мать готовится к смерти:             Николенька, меня могила             Зовет, как няня, тихой сказкой, - Орлице ли чужой указкой Господне солнце лицезреть? Приземную оставят клеть, - Отчалю в Русь в ладье сосновой, Чтобы с волною солодовой Пристать к лебяжьим островам… <…> Казалося, фатою брачной Ее покроет Стратилат, Чтоб повести в блаженный сад… <…> И вот на смертные каноны Пахнуло миррой от иконы, И голос был: "Иду! Иду!" И голубым сигом во льду, Весь в чешуе кольчуги бранной Сошел с божницы друг желанный И рядом с мученицей встал, Чтоб положить скитской начал Перед отбытьем в путь далекий. <…> Проплыл видений караван: Неведомые города И пилигримами года В покровах шелестных, с клюками. И зорькой улыбался маме То-светный Божий Цареград. <…> Дымилась водь, скрипела гать, Все прибывали китежане. <…> Кибитку легче на раскате, Дорога нонче, что финифть!..     Поэма Ахматовой, как и клюевская, не разбита на строфы: сам вид печатного текста должен напоминать "далекий путь" сквозь пространства и времена - ср. это клюевское словосочетание с названием поэмы Ахматовой. У Клюева путь проделывается отчасти в "ладье сосновой", чтобы "пристать к лебяжьим островам" и попасть "в блаженный сад" (ср. остров и сад в обеих ахматовских поэмах), отчасти - в кибитке. Ср. эпиграф к "Путем всея земли": "В санех сидя, отправляясь путем всея земли..." [25]. А также строки: И в легкие сани Спокойно сажусь... Я к вам, китежане, До ночи вернусь.     Сани, как и лодка, могли использоваться в погребальном обряде. Но сани упоминаются еще и потому, что часть пути у Ахматовой, как и Клюева, - зимняя.     В основном же героиня Ахматовой пробирается пешком: бежит или идет. Столицей распятой Иду я домой.     Слова "путь", "иду", а также - "домой" ключевые как для Клюева, так и для Ахматовой. У Ахматовой: Меня, китежанку, Позвали домой.     У Клюева: И журавли кричат: "Домой, На огонек идите прямо,             Там в белой роще дед и мама!             Уже последний перевал,             Крылатый страж на гребне скал...     Общим является и "последний перевал", у Ахматовой - "За древней стоянкой / Один переход...", и образ стража, которого надо миновать.     Поэма "Песнь о великой матери" заинтересовала Ахматову не только своими художественными достоинствами и мировоззренческой близостью.     В "Песни" есть тема предвоенного Петербурга: ...И, метя валенком в копыто. Достигли мы губы-корыта, Где от хорька петух в закуте Лежал дымящийся Распутин! Кто знает зимний Петербург, Исхлестанный бичами пург Под лунной перистой дугой, Тот видел душ проклятых рой И в полыньях скелетов пляски. В одной костяк в драгунской каске, На Мойке, в Невке... Мимо, мимо! Их съели раки да налимы!     Петербург Клюева стоит включить в список источников первой части "Поэмы без героя" - "Девятьсот тринадцатый год" [26], с ее "адской арлекинадой", "тандем придворных костей" на ночном "балу метелей" и "драгунским корнетом" "в шинели и в каске", погибающим в доме Ада-мини рядом с Мойкой [27]; Распутин же упомянут в либретто балета по поэме [28].     Но еще важнее для Ахматовой было то, что в "Песни" Клюев обращался к теме Царского Села: Был светел царский сад, Струился вдоль оград Смолистый воздух с медом почек, Плутовки осы нектар строчек Носили с пушкинской скамьи В свое дупло.     Клюев не назвал имени Ахматовой, но ее присутствие в царскосельской части "Песни" несомненно. Рязанцу за уста-соловку Дал лист бумаги и… веревку. Четою с братчины радельной Мы вышли в сад седой, метельный...     В этих строках, видимо, отразилось посещение Клюевым и Есениным Ахматовой и Гумилева в декабре 1915 г. в Царском Селе [29], в словах о веревке - то, что Клюев и Ахматова были на похоронах Есенина.     Ахматова могла увидеть себя в образе царицы (в "Путем всея земли": "О salve, Regina! (лат.) - "О, здравствуй, Царица!"): Царица же дрожит греха, Как староверка общей мисы. Ей снятся море, кипарисы И на утесе белый крест - Приют покинутых невест И вдов, в покойников влюбленных!     Здесь узнаваемо не только вдовство по Гумилеву, но и кипарисы, связанные для Ахматовой со смертью Недоброво, похороненного в Ялте. Ср. в ее стихотворении 1928 г. "Если плещется лунная жуть...": Без малейшей надежды заснуть Вижу я сквозь зеленую муть И не детство мое, и не море <…> А застывший навек хоровод Надмогильных твоих кипарисов.     То есть Клюев включает в царскосельскую тему аллюзии на стихи Ахматовой. Еще более очевидно это в строках: Но крест на нас, и по отрогам С хоругвями, навстречу нам Идет Хутынский Варлаам, С ним Сорский Нил, с Печеньи Трифон, Борис и Глеб - два борзых грифа. Зареет утро от попон. И Анна с кашинских икон - Смиренное тверское поле.     Ср. в стихотворении Ахматовой "Причитание" (1915): И выходят из обители, Ризы древние отдав, Чудотворцы и святители, Опираясь на клюки. Серафим в леса Саровские Стадо сельское пасти, Анна - в Кашин, уж не княжити, Лен колючий теребить.     Здесь общий мотив сходящих с икон святых (вспомним также слова о сошедшем с божницы друге), а главное - упоминание Анны Кашинской, которую Ахматова считала своей покровительницей (наряду с Анной Пророчицей) и с которой в определенном смысле себя отождествляла [30].     На Ахматову указывает и оса (пчела), носившая "нектар строчек" от Пушкина: И в ранку, сладостнее сот, Вложи индийский приворот, Чрез сорок дней сними удильце, Чтобы пчелою в пьяной пыльце Влететь, как в улей, в круг людской И жалить души простотой...     Ср. слова Ахматовой о поэтах: "Нам свежесть слов и чувства простоту..." (1915).     "Ранка" из "Песни" Клюева перекочевала в поэму "Путем всея земли": "Никто не увидит ранку…"     Таким образом, создавая свою "Песнь о великой матери", Клюев включил в нее аллюзии на Ахматову, Ахматова же, в свою очередь, ориентировала поэму "Путем всея земли", а отчасти и "Поэму без героя", и стихотворение "Уложила сыночка кудрявого..." на клюевскую "Песнь". Так создавался единый "мировой поэтический текст" [31].     Но этот единый текст был не только поэтическим! Так, в "Китежанку" и в стихотворение о Китеже вошла и опера Римского-Корсакова, с ее голосами, музыкой и декорациями. Не пытаясь исчерпать всю семантическую многоплановость названных произведений Ахматовой, назову еще один - предполагаемый - источник стихотворения.     Ни в "китежских" произведениях Клюева, ни в опере Римского-Корсакова героиня не идет по воду, не оборачивается - как Лотова жена - на свой дом [32], не видит его в огне. Но похожий сюжет мы встречаем в картине Марка Шагала "Женщина с коромыслом" (1914, частное собрание, Бремен) [33].     Деревенская женщина идет по лугу - по зеленому кругу, как бы обнажающему форму земного шара. У нее на плечах коромысло. Красновато-розовое клубящееся небо свидетельствует о закате, но в нем есть тревога, заставляющая вспомнить о пожаре. Женщина идет за водой к краю круга, но воды мы не видим, а видим наползающие на зелень грязные, красноватые клочья краски. Женщина в шаге оборачивается (голова ее гротескно развернута назад на 180 градусов) и смотрит на деревянный дом, от которого она начала свой путь. Под крышей дома, там, где должен быть чердак, - красное зарево. Отсвет, заката? Пожар? Лицо женщины - простонародная маска. Что выражает эта маска, неясно. На заднем плане картины видна верхушка колокольни, остальная часть колокольни как бы скрыта за линией горизонта - под землей? под водой? От колокольни по тревожному небу разлетаются белые птицы - это чайки, живущие близ большой воды. Если наложить на картину сюжет ахматовского стихотворения, то можно представить себе, что чайки - души или голоса умерших, а точнее - звуки колоколов, в которых героиня Ахматовой слышит голоса китежан. Но это - "запрещенный прием" [34], если только не исходить из того, что сама Ахматова увидела в картине "Женщина с коромыслом" преображенный китежский сюжет.     Доказательств последнего у меня нет, но, думается, что такое восприятие картины было возможно. Для творчества Шагала, как и для творчества Ахматовой, была характерна "оглядка" на прошлое [35]. Символ этого прошлого для него - город его детства и юности, постоянно изображаемый им Витебск. Для Ахматовой таким символом было Царское Село. Ср. "Царскосельскую оду": Но тебя опишу я, Как свой Витебск - Шагал.     Царское Село, превратившееся в Детское Село, а потом в Пушкин, разоренное революцией и, уже после написания стихотворения, сожженное войной, было для Ахматовой своего рода Китежем [36], - как и Витебск для эмигранта Шагала.     К сожалению, у меня нет и доказательств того, что Ахматова видела эту работу любимого ею художника [37]. Единственное, что говорит в пользу моей версии, - это бросающееся в глаза сходство картины "Женщина с коромыслом" с сюжетом стихотворения. Других похожих произведений мне не довелось встретить ни в изобразительном искусстве, ни в литературе [38].     Как уже говорилось, Царское Село для Ахматовой - это особое место и особое время. Особый "хронотоп". Он был возведен Ахматовой в ранг "малой родины", был как бы зерном, из которого все выросло. Поэтому возвращение героини поэмы "Путем всея земли" в Китеж - это, видимо, возвращение поэта в уже не существующее Царское Село. А "домой" Камероновой галереей в "Поэме без героя" - это также "путем всея земли", сквозь петербургский хронотоп - к царскосельскому началу начал.     А то, что царскосельская тема, почти с самого начала звучавшая у Ахматовой ностальгически [39], оказалась стожь значима в 1940 г., можно объяснить ее же словами. Ахматова, называвшая себя "поэтом 1940 года", в дневниковой записи 1960-х гг. отметила: "где-то около пятидесяти лет все начало жизни возвращается <...> Этим объясняются некоторые мои стихи 1940 года ("Ива", "Пятнадцатилетние руки")..." [40]. К перечисленным ею "царскосельским" стихам добавим и те, в которых Царское Село спрятано в сокровенном названии "Китеж", и строфы из "Поэмы без героя". "Там за островом, там за садом…" Примечания     1. Тименчик Р. Д. Неопубликованные прозаические заметки Анны Ахматовой // Известия АН СССР. Серия литературы и языка. Т. 43. - № 1. - 1984. - С. 75.     2. Связь царскосельских образов в "Путем всея земли" и в "лирическом отступлении" "Поэмы без героя" уже подмечена Светланой Коваленко (Комментарий // Ахматова А. Собр. соч. В 8 т. Т. 3. - М., 1998. - С. 497). Коваленко возводит эти образы к стихотворению Ахматовой 1915 г. "Сон".     3. Под знаком Китежа в произведениях Ахматовой может быть воспринята не только тема Царского Села, но и - до определенной степени - тема Петербурга-Ленинграда. Нужно учесть, однако, что для темы Петербурга значим сложившийся со времен пушкинского "Медного всадника" "петербургский миф", согласно которому "тонущий" Петербург - "гибнущий город, караемый судьбою" (Анциферов Н. П. Душа Петербурга. - Пг., 1922. Цит. по: Анциферов Н. П. Душа Петербурга. - Л., 1990. - С. 85). Ср.: Ахматова "трансформирует по-своему "петербургский миф", наделяя "царицей Авдотьей заклятый, достоевский и бесноватый" город чертами, подчеркивающими его высокую жертвенность <...> особо важное значение имеет контаминация ленинградской темы с темой Китежа, так что единственная оставшаяся на земле китежанка сливается в этом мотиве с героиней-автором "Поэмы без героя" <...>, а траурный Петербург - Ленинград, гибнущий "в блеске шпилей, в отблеске вод", - с Китежем, уходящим от врага на дно озера" (Пахарева Т. А. Трансформация "петербургского мифа" в поэзии А. Ахматовой // Поэзия русского и украинского авангарда: история, этика, традиции (1910-1990 гг.): Тезисы Всесоюз. науч. конференции. - Херсон, 1990. - С. 98-99). О "петербургском мифе" у Ахматовой и его трансформации см. также: Рубинчик О.Е. "Медный всадник" в творчестве Анны Ахматовой // Гумилевские чтения. - СПб., 1996.     Сравнение Царское Село // Китеж свободно от призвука "петербургского мифа" с его темой заслуженной кары.     4. Стихотворение "Уложила сыночка кудрявого..." Ахматова как-то в разговоре с Лидией Чуковской назвала маленькой "Китежанкой" (Чуковская Л. К. Записки об Анне Ахматовой. Т. 1-3. Т. 1. - М., 1997. - С. 397).     5. С. И. Сенин находит в стихотворении царскосельские реалии: "Вот большие бьют у Егория... Вероятно, речь идет о царскосельском Екатерининском соборе, построенном в 1835-1840 годах по проекту архитектора К. А. Тона. "Справа от главного входа в собор находилась деревянная колокольня. <...>". В 1939 году храм был снесен. <...> В соборе находился ковчег с частицами мощей великомученика Георгия Победоносца. <...> А меньшие с башни Благовещенской... <...> в 1717 году на месте современной Знаменской церкви начато строительство деревянной Благовещенской церкви на каменном фундаменте с куполом и колокольней, обитыми белым железом. Храм был торжественно освящен 9 августа 1724 года в присутствии Петра Великого и Екатерины. После этого Царское Село в течение непродолжительного времени называли Благовещенским, но название это не прижилось. Церковь сгорела 24 июня 1728 года от удара молнии" (Ахматова А. Царскосельские строки / Вступ. ст., состав, и коммент. С. И. Сенина. - СПб. - Пушкин, 1998. - С. 112).     6. Обширную библиографию по теме см. в справочном изд.: Русская устная словесность. Историко-литературный семинарий / Сост. Бродский Н. Л., Гусев Н. А., Сидоров Н. П. - С. 95-96. Раздел "Сказания о граде Китеже (Мотив затонувших городов)". Дополнения к библиографии см. в изд.: Комарович В. Л. Китежская легенда. Опыт изучения местных легенд. М.; Л., 1936. - С. 5.     7. Коммент. Михаила Кралина в изд.: Ахматова А. А. Соч.: В 2 т. - М., 1996. - С. 410.     8. "Как любезно сообщил нам А. А. Гозенпуд, А. А. Ахматова в беседе с ним весьма высоко отзывалась об этой опере, ставя ее выше вагнеровского "Парсифаля". В последнем она находила оттенок "церковности"; в "Сказании" же ощущала истинную религиозность" (Кац Б. А. Звук и искусство звука среди мотивов ахматовской поэзии // Кац Б. А., Тименчик Р. Д. Анна Ахматова и музыка. - Л., 1989. - С. 117-118).     9. Сказание о невидимом граде Китеже и деве Февронии. Либретто В. И. Вельского. Музыка Н. А. Римского-Корсакова. - СПб, 1906. Варианты народной легенды о Китеже см. в изд.: Комарович, указ. изд. О Февронии: Скрипиль М. О. Повесть о Петре и Февронии // Труды Отдела древнерусской литературы. Т. VII. - М.; Л., - 1949.     10. "И Ангел <...> клялся Живущим во веки веков, Который сотворил небо и все, что на нем, землю и все, что на вей, и море и все, что в нем, что времени уже не будет..." (Откр., 10:5-6).     11. То, что стихотворение написано тем же размером, что и либретто Вельского, подмечено уже в работе: Кац, указ. изд., с. 118.     12. Бабаев Э. Г. "На улице Жуковской..." // Воспоминания об Анне Ахматовой. - М., 1991. - С. 411.     13. Записные книжки Анны Ахматовой. - М.; Турин, - С. 429. Письмо Клюева, сопровождавшее посланные Ахматовой стихи, и перечень стихов см. в статье: Швецова Л. Николай Клюев и Анна Ахматова // Вопросы литературы. - 1980. - № 5.     14. По предположению Тименчика, "подсоветскую традицию этого символа" начинает Владимир Пяст стихотворением "Как церковь есть горе над нами..." (1917): "Россия подлинная в Китеж / Ушла, сокрытый в лоне вод" (Тименчик Р. Д. Рыцарь-несчастье // Пяст В. А. Встречи. - М., - С. 15).     15. У Клюева: ...Ахматова - жасминный куст, Обожженный асфальтом серым, Тропу утратила ль к пещерам, Где Данте шел и воздух густ...     В экземпляре "Поэмы без героя", принадлежавшем Николаю Харджиеву и помеченном датой "1956", эпиграф из Клюева уже есть (см. факсимиле этого экземпляра в изд.: Петербургские сны Анны Ахматовой / Сост., вступит ст., реконструкция текста и коммент. С. А. Коваленко. - СПб., 2004). Чуковской зафиксирована дата включения эпиграфа - 2 января 1957 г. - в ее экземпляр. См.: Чуковская, т. 2, с. 236.     Но Ахматова знала эти не печатавшиеся при советской власти стихи не с 1950-х гг., а с 1930-х. В "Листках из дневника" она писала, что Мандельштам читал ей "на память отрывки стихотворения Н. Клюева: "Хулителям искусства" - причину гибели несчастного Николая Алексеевича" (Ахматова А. А. Соч.: В 2 т. Т. 2. - М., 1990. - С. 212).     16. Записные книжки. - С. 176.     17. Указ. изд. - С. 87 и др.     18. Наиболее полно взаимоотношения двух поэтов освещены в статье: Азадовский К. М. "Меня назвал "китежанкой"" // Вопросы литературы. - 1989. - №. 5. То же в изд.: Ахматовский сборник. I. - Париж, 1989. См. также: Поберезкина П. Клюевское слово в творчестве Анны Ахматовой // Ритуально-мiфологiчний пiдхiд до iнтерпретацiï тексту. - Киïв, 1998.     19. Иванов Вяч. Вс. Беседы с Анной Ахматовой // Воспоминания об Анне Ахматовой. - С. 487.     20. Лукницкий. Acumiana. Встречи с Анной Ахматовой. Т. 2. - Париж-Москва, 1997. - С. 110.     21. Поэма в Советском Союзе не печаталась. Но в литературных кругах она была известна. Клюев в 1930 г. читал ее в ленинградском Доме деревенского театра. С 1923 по 1931 г. он жил в Ленинграде, они с Ахматовой виделись, встречались на выступлениях, имели общих знакомых.     22. Записные книжки. - С. 138-139.     23. Это подмечено уже в работе: Поберезкина, указ. изд. - С. 152.     24. В Советском Союзе "Песнь о великой матери" не была опубликована. Но Ахматова могла познакомиться с ней благодаря общим знакомым. Так, беловой автограф "Песни" хранился у Веры Сладкопевцевой, жившей в Ленинграде. А семью Сладкопевцевых свел с Клюевым литературовед Виктор Мануйлов (об этом: Клюев Н. А. Сердце Единорога: Стихотворения и поэмы / Состав., подгот. текста и примеч. В. П. Гарнина. - С. 979-980), друживший с Ахматовой и бывавший у нее в эти годы (см., например: Лукницкий П. Н. Дневник 1928 года. Acumiana. 1928-1929 / Публ. и коммент. Двинятиной Т. М. // Лица: Биографический альманах. - СПб., 2002. - С. 449, 477; см. также: Мануйлов В. А. Подарок судьбы // Воспоминания об Анне Ахматовой). Как бы то ни было, доказательством того, что Ахматова знала "Песнь о великой матери", служат явные, очевидные отсылки к ней в поэме "Путем всея земли".     25. У Ахматовой указано, что эпиграф - из "Поучения Владимира Мономаха детям". В действительности же это контаминация библейской цитаты, Третья Книга Царств, 2:2, ("Вот, я отхожу путем всей земли, ты же будь тверд и будь мужествен) и "Поучения..." ("Сидя на санях, помыслил в душе своей и похвалил Бога").     26. Не детализируя, на сходство этого фрагмента из "Песни о великой матери" с "Поэмой без героя" указала уже Полина Поберезкина в работе: Поберезкина, указ. изд., с. 151.     Наиболее полно источники "Поэмы без героя" представлены Р. Д. Тименчиком (при участии В. Я. Мордерер) в томе: Ахматова А. А. Поэма без героя. В 5 кн. - М., 1989.     27. Прототипом "драгунского корнета" был поэт Всеволод Князев, в 1913 г. застрелившийся (не в Петербурге, а в Риге). Его самоубийство связывали с его влюбленностью в актрису Ольгу Судейкину, одно время жившую в доме Адамини на Марсовом поле, д. 1, а также выступавшую в "Привале комедиантов", который находился в том же доме. Князев был гусаром, а не драгуном. До корнета он не дослужился. Определение Ахматовой "драгунский корнет", видимо, восходит к "драгунской каске" Клюева (вероятно, не имеющей отношение к Князеву) и к обращенному к Князеву стихотворению Кузмина: "Печаль все о тебе, о мой корнет..." (о корнете - в статье Тименчика в кн.: Ахматова А. А. Поэма без героя, с. 6).     28. Упоминания о Распутине см., например, в "Записных книжках", с. 85, 175 и др.     29. См.: Азадовский, указ. изд., с. 78.     30. Анна Кашинская после казни мужа - тверского князя Михаила Ярославича стала монахиней в Кашине. До того жила с мужем в Твери (в Тверской губернии находилось имение Гумилевых Слепнево, где Ахматова жила летом с 1911 по 1917 г.; она писала о Слепневе: "Но все мне памятна до боли / Тверская скудная земля"). День прославления мощей Св. Анны Кашинской - 25 июня (свой день рождения Ахматова отмечала 23-24 июня).     31. Ср.: "...тема цитации и автоцитации у Ахматовой <...> существует явная установка на соотнесение со всеми остальными собственными произведениями, образующими единый поэтический текст, и, так сказать, с мировым поэтическим текстом, конструируемым автором. При таком соотношении определенные элементы данного стихотворения освещаются дополнительными смыслами и связями, предопределяемыми структурой текста, сравниваемого с данным стихотворением. Этот "принцип возвратности поэтического слова, преодолевающего разновременность и разноязычность", конечно, соотносим в более общем плане с <...> архетипической схемой вечного возвращения" (Левин Ю. И., Сегал Д. М., Тименчик Р. Д., Топоров В. Н., Цивьян Т. В. Русская семантическая поэтика как потенциальная культурная парадигма // Russian Literature. - Paris. -1974. - № 7-8. Цит. по переизд. в сб.: Смерть и бессмертие поэта: Материалы международной научной конференции, посвященной 60-летию со дня гибели О. Э. Мандельштама. - М., 2001. - С. 303-304).     32. "В любой период существования ахматовской поэзии ее символом мог бы быть библейский соляной столп, потому что в основе почти всякого ахматовского стихотворения - тот поворот головы назад ("Не знали мы, что скоро // В тоске предельной поглядим назад")."" (Пахарева Т. А. Мотив "памятника" в художественном мире А. Ахматовой // Пахарева Т. А. Концепция творчества в поэзии А. Блока, А. Ахматовой, М. Цветаевой. - К., 1997. - С. 36). О родстве образов Лотовой жены и китежанки у Ахматовой см.: Пахарева Т. Трансформация петербургского мифа в творчестве Анны Ахматовой // Поэзия русского и украинского авангарда: история, поэтика, традиции. - Херсон, 1991. - С. 83-92.     33. Воспроизведение см. в изд.: Апчинская Н. В. Марк Шагал. Портрет художника. - М., 1995. - С. 40.     34. "Запрещенный прием" - слова Лидии Гинзбург о магии "Поэмы без героя" (см.: Записные книжки, с. 148).     35. "Человек, движущийся вперед с лицом, обращенным назад, - ключевой образ в искусстве Марка Шагала <…> Неудивительно, что в расцвете молодости он обратился к мемуарному жанру и создал документально-поэтическое описание прожитой жизни, близкое тому, что можно увидеть в его живописи" (Апчинская Н. В. Предисловие // Шагал М. Моя жизнь. - СПб., 2000. - С. 5).     36. Ср.: "Все места, где я росла и жила в юности, больше не существуют: Царское Село, Севастополь, Киев, Слепнево, Гугенбург (Уст-Нарова)" (Хейт А. Анна Ахматова. Поэтическое странствие. Дневники, воспоминания, письма А. Ахматовой. - М., 1991. - С. 244).     37. Шагаловское "присутствие" в целом ряде произведений Ахматовой освещено мною в кандидатской диссертации "Изобразительные искусства в творческой мастерской Анны Ахматовой", глава "Ахматова и Шагал" (диссертация находится в процессе написания).     38. Подобного сюжета я не обнаружила в эскизах к декорациям Аполлинария Васнецова к опере Римского-Корсакова, а также к опере С. Н. Василенко "Сказание о граде великом Китеже и тихом озере Светлояре", поставленной в Москве в Товариществе частной оперы (постановка либо не шла, либо почти не шла, и Ахматова ее не видела). По всей видимости, нет такого сюжета и в эскизах декораций и костюмов к опере Римского-Корсакова, выполненных Константином Коровиным. Мне удалось увидеть не все эскизы обоих художников, но сюжет оперы и не предполагает подобного изображения.     39. У российских поэтов, начиная с Державина, существовала традиция воспевания Царского Села, как "Элизиума теней", "ковчега былого" (см.: Анциферов Н. П. Пригороды Ленинграда. Города Пушкин, Павловск, Петродворец. - М., 1946). Ахматова следовала этой, оказавшейся ей близкой, традиции.     40. Хейт, указ. изд. - С. 221.