Анна Ахматова "Ты выдумал меня..." - Статьи - О.А. Клинг Художественные открытия Брюсова в творческом осмыслении А. Ахматовой и М. Цветаевой

Известны "отрицательные" отзывы Цветаевой о Брюсове. Не принимала, на первый взгляд, поэтику Брюсова и Ахматова. Многие мемуаристы вспоминают слова Ахматовой о Брюсове, сходные с цветаевскими: "Он знал секреты, но он не знал тайны"¹.
Однако глубоко правы историки литературы Р. Тименчик и Г. Суперфин, которые так осмысляют существо творческих связей Ахматовой и Брюсова: "Ахматовская оценка всего литературного дела Брюсова... не может быть исчерпана в терминах "читательского восприятия" и требует осознания ее связей с поэтической программой Ахматовой"². Это положение вполне распространимо и на связи брюсовской поэтики с Цветаевой, с другими поэтами, пришедшими в литературу в постсимволистскую эпоху. Можно определенно сказать, что без изучения скрытых, глубинных связей художественных систем внешне противоположных на первый взгляд поэтов, наше представление о литературном процессе XX века будет неполным. Как пишет современный теоретик литературы Г. Белая, "важно исследовать скрытую фазу усвоения стилевого опыта, когда только формируется тип личности художника и его мировоззрение"³. Это позволит увидеть художественные открытия Брюсова в движении, позволит поставить вопрос об исторической продуктивности стиля Брюсова. Выявить художественные открытия Брюсова было бы проще на материале ближайших учеников Брюсова, однако не эпигоны, а большие художники определили литературное развитие XX века, не в творчестве эпигонов, а в творчестве Ахматовой, Цветаевой, Пастернака, Маяковского и других поэтов подтвердилось значение художественных открытий Брюсова.
Художники, пришедшие в искусство в конце 900-х годов, ясно осознавали, что для того, чтобы рассказать по-новому о новом мире, уже непригоден классический стиль. Все они обращаются к поэтическому арсеналу символизма. Особое значение для молодых поэтов имело творчество Брюсова, в котором наиболее рельефно обнажился стиль эпохи, стилевая доминанта времени.
Примечательно, что ко времени окончательного формирования творческой манеры Ахматовой, Цветаевой, Пастернака, Мандельштама, Есенина, многих других художников уместнее говорить о влиянии Блока. В 900-е годы, когда только складывался тип личности и видение молодых поэтов, первостепенным было влияние Брюсова.
Показательны в этом отношении мемуары Сергея Соловьева "Воспоминания о Брюсове эпохи "Венка": "На заре моей жизни я был совершенно раздавлен могучим гением Брюсова... радостно было сознавать, что в наш век... живет поэт, который равен был только ....может быть, Пушкину, и живет он на Цветном бульваре, можно к нему ходить и слушать его слова, стихи"⁴.
Брюсовым эпохи "Венка" интересуется Анна Андреевна Ахматова. Как видно из ее писем 1906-1907 годов к приват-доценту Петербургского университета С. В. Фон Штейну, Ахматова была под сильным впечатлением от недавно вышедшего сборника Брюсова "Венок"⁵. Это было время, когда, как вспоминала Ахматова в автобиографии, она "писала великое множество стихов"⁶ и когда только начал формироваться ее поэтический стиль. В любом случае сам факт обращения Ахматовой к стихам Брюсова говорит о многом, он и предопределил - пусть иногда неосознанно - использование впоследствии Ахматовой художественных открытий Брюсова.
Письма Ахматовой к Штейну подтверждают вывод о том, что именно в связи с Брюсовым, а не с Блоком осознает Ахматова в 1906-1907 гг. подспудно то, что мы назвали стилевой доминантой своего времени. Сообщая о своем предполагаемом замужестве, Ахматова передает свои чувства с помощью отрывков из стихотворений Брюсова "В застенке" и "Тезей Ариадне" из "Венка". К стихам Брюсова обращается в 1909-1910гг. Марина Цветаева: брюсовские стихи помогли ей присмотреться к событиям своей жизни, к миру. Как отмечает Анна Саакянц, трехтомник Брюсова "Пути и перепутья" "был одно время частью жизни юной Цветаевой. В стихах Брюсова, столь непохожих на ее собственные, полудетские, она тем не менее находила созвучие своим чувствам и настроениям. Более того: она подчеркнула у Брюсова строки, которые не только по настроению, но и по форме выражения могли бы принадлежать ей самой"⁷. Анна Саакянц сообщает затем, что под заглавием двух брюсовских стихотворений - "Встреча" ("Близ медлительного Нила, там, где озеро Мерида...") и "В вагоне" ("В ее глаза зеленые...") - Цветаева ставит даты расставания с человеком, которого она тогда любила и которому написала тогда стихотворение "На прощанье"⁸. В 1910 г. Цветаева написала статью "Волшебство в стихах Брюсова", опубликованную, правда, посмертно ⁹.
Как и у Ахматовой, увлечение Цветаевой поэзией Брюсова приходится на этап напряженного поиска своего поэтического голоса. Как и в случае с Ахматовой, тяготение Цветаевой к творчеству Брюсова объясняется совпадением мироощущения обоих поэтов. Цветаева как бы ощущает недостаточность, невыразимость до конца своих переживаний в собственных стихах и восполняет эту недостаточность брюсовскими стихами.
Так оба поэта - Ахматова и Цветаева, во многом впоследствии определившие пути русской поэзии, на одном и том же этапе своей жизни, этапе становления творческого лица, - обращаются к опыту Брюсова. Потому неслучайно, особенно в первых поэтических сборниках Ахматовой и Цветаевой, сказалось брюсовское влияние.
Правда, в стихах Ахматовой из "Вечера" обнаружить брюсовское труднее, чем у ранней Цветаевой. Объясняется это тем, что до нас почти ничего не дошло из "великого множества" стихов, написанных Ахматовой в 1904- 1907 годах. Как известно, Ахматова, начав писать и публиковаться в периодической печати раньше Цветаевой, выпустила свой первый сборник позже дебюта Цветаевой. Ахматова издала "Вечер" на том отрезке своего творческого пути, когда она уже во многом прошла этап ученичества. Цветаева же поместила в своем "Вечернем альбоме" первые стихи, написанные ею как раз в период увлечения Брюсовым.
Но что же определило "заражение" (В.М. Жирмунский) Ахматовой, Цветаевой и других поэтов 900-х годов художественными открытиями Брюсова? Судя по тому, какие брюсовские строки цитирует Ахматова в письмах Штейну, судя по пометам Цветаевой на принадлежащем ей трехтомнике "Пути и перепутья" и по отзывам о стихах Брюсова в статье 1910 года, можно предположить, что поэтов привлекало то, что столь удачно назвал вслед за Бальмонтом Львов-Рогачевский - "лирикой современной души"¹⁰.
Брюсова можно назвать одним из первых поэтов-хроникеров начала XX века. Ему принадлежало первенство в художественно совершенном и новом воплощении изменившегося человека XX века и изменившегося мира. Брюсов канонизировал "принцип новизны" в поэзии, которому сам был верен до конца 900-х годов, он приучил поэтов искать свой собственный неповторимый голос. Наконец Брюсов в своих стихах изобразил неуловимое, но явно вошедшее в русскую жизнь разорванное, трагическое сознание человека XX века во всех его противоречивых проявлениях. Это было связано с целым рядом художественных открытий Брюсова ¹¹.
Первенство Брюсова подчеркивали поэты всех последующих поколений. Емко и точно определил значение Брюсова критик Е. Ляцкий: "Ему принадлежит заслуга расширения круга тех явлений жизни, которые еще не "превращались в красоту" поэтического изображения"¹².
Новаторство Брюсова в выборе поэтического объект отмечает Ахматова-гимназистка. В одном из писем Штейну она отмечала, что многие стихи Блока, например, "Незнакомка", поразительно напоминают Брюсова. Интересен комментарий Ахматовой к "Незнакомке", который относится, однако, и к Блоку, и к Брюсову. В нем определяется принцип изображения и видения мира, открытый Брюсовым и присутствующий у Блока: "...но оно великолепно, это сплетение пошлой обыденности с дивным, ярким видением"¹³.
"Преображение в красоту", то есть возведение еще необработанных гранью поэзии сторон действительности в разряд поэтического, ценила в Брюсове Цветаева. Именно так она понимала то, что называла "волшебством" в стихах Брюсова. "Волшебство" - это поэтический эквивалент мира. Любопытно, что и упомянутый Ляцкий, которого трудно заподозрить в поэтической восторженности, писал в те годы о сущности искусства: "...искусство есть то средство, тот инструмент, который "преображает в красоту" отражения и переживания человеческого духа"¹⁴. Понимание искусства как "волшебства" вдохновляло поэтов многих поколений.
Неслучайно Цветаева называет свой второй сборник стихов - "Волшебный фонарь". В этом было что-то гетевское: метафорический образ волшебного фонаря неоднократно встречается в ранних сочинениях и письмах Гете применительно к театру Шекспира ¹⁵. Неслучайно Цветаева писала о городе в стихах Брюсова: "Шум экипажей, блеск витрин, смена лиц, и среди стольких лиц вдруг одно на миг единственное, - вот оно, волшебство улицы!"¹⁶
Литературоведы не раз писали, что изображение города - "подлинное художественное открытие" Брюсова ¹⁷. Это стало возможным потому, что Брюсов увидел город в свете "Волшебного фонаря", и город Брюсова в освещении сумерек, пограничного света дня и ночи, света заходящего солнца и электрического освещения соответствовал "сумеречному сознанию", новому представлению о человеке и его внутреннем мире. Потому с Брюсовым связаны названия первых книг Ахматовой ("Вечер"), Цветаевой ("Вечерний альбом").
В чем же проявилось влияние Брюсова на Ахматову?
Как отметил Р. Тименчик, все произведения Ахматовой пронизывают системы цитат. Правда, трудность их выявления связана с тем, что Ахматова берет лишь одно слово и вставляет его в свой контекст ¹⁸.
Эта трудность усугубляется в нашем случае, так как на уровне исследования отпечатка чужого художественного открытия в глубинах памяти поэта материалом исследования становится почти неуловимое: не только образ, но и осколок этого образа, его преломленное отражение, интонация, прием, взгляд поэта на мир и т.д.
Важно еще одно замечание Тименчика: принцип объективизации "чужого слова", тематического мотивирования элементов шаржированно-символистской стилистики восходит к Пушкину и может быть назван пушкинским ¹⁹. В следовании этому пушкинскому принципу Ахматова и Брюсов сходятся. Более того: ориентация на стилистическую многоликость Пушкина была возрождена в поэзии начала века Брюсовым, от него этот прием мог перейти к Ахматовой.
Брюсов, как впоследствии и Ахматова, умело воссоздавали идиостиль адресата в своих посланиях и посвящениях. Тименчик отметил в стихотворении Ахматовой "Косноязычно славивший меня..." шаржирование стилистики символизма. Можно было бы оспорить факт шаржирования, однако важна суть проблемы: умелое использование элементов устойчивого стиля символизма: "Зачем не стала я звездой любовной", "лик жестокий и бескровный", "меня ведет палач По голубым предутренним дорогам".
Сходный прием можно найти у Брюсова: например, в стихотворении 1903 г. Андрею Белому" он вводит в контекст своего поэтического языка устойчивую лексику аргонавтов. Брюсовское "Я многим говорил до исступленности. С такой надеждой, с такой любовью" вступает в диалог с "безднами", "ризами", "высями". Наконец, Брюсов вводит голос Белого: "В сиянии небо - вино и золото! - Как ярки дали! как вечер пышен!" В стихотворении "Младшим" лексика "аргонавтов" ("она", "жених", "озаренный дворец", "отсветы... в венце") контрастирует с "железными болтами". При этом удивительно одинаковое ощущение у Брюсова и Ахматовой первоосновы стилистики символизма: у Ахматовой - "Но в путаных словах вопрос зажжен. Зачем не стала я звездой любовной"; у Брюсова - "Но в небе напрасно ищу я звезду".
Почти неуловимо вводит Ахматова в свои ранние стихи брюсовское "слово". В лирике Ахматовой сквозной является тема вечера.
Брюсовская стилистика сказывается в стихотворении "Вечерняя комната". У Брюсова могла взять Ахматова введение в структуру стиха целой иноязычной фразы, сохраняя при этом рифму и ритм стиха. "Белые хризантемы", "старое саше", "севрские статуэтки", "букет ярких георгин", "аккорды клавесин" - все это взято Ахматовой из экзотического арсенала Брюсова. Известно, какую значительную смысловую роль играли в поэзии символистов цветы: у Брюсова они создавали обстановку, на фоне которой развертывалась любовь-страсть, любовь-борьба. "Азалии", "криптомерии", "иммортели", "георгины", "лист банана" - все это, как отмечала Л. Гинзбург в связи с экзотизмами у символистов, должно было приковать внимание читателя и предполагало новое значение контекста, роль подтекста ²⁰.
Современная исследовательница Н.И. Артюховская среди других примет родства поэтики Ахматовой и символистов отмечает наличие в ранней лирике Ахматовой "второго плана". Потому ²¹ "иммортели", "георгины" у Ахматовой тоже работали на создание подтекста. Этот прием обнажается в уже соотнесенном с Брюсовым стихотворении "Вечерняя комната", по поводу которого уместно говорить о "вещном мире", но где есть и элемент символики.
Ориентация на стиль символизма, в том числе на стиль Брюсова, явственнее обнаруживается в более ранних стихах. Например, в стихотворении "Я умею любить", оно соотносится с брюсовским "Моя любовь - палящий полдень Явы". Это видно в музыкальности, от которой впоследствии Ахматова откажется, но которой в 1904-1906 годах будет следовать.
У Брюсова брала Ахматова и другое - изображение будничной, повседневной жизни города, использование повествовательной интонации. "Я помню вечер бледно-скромный, Цветы усталых георгин"; "Осенний день был тускл и скуден"; "Прохлада утренней весны Пьянит ласкающим намеком; О чем-то горестно далеком Поют осмеянные сны" - эти брюсовские строки напоминают порой неуловимо ахматовские. Особо это относится к ритму и интонации, например, в стихотворении Ахматовой "Вечером".
Однако дальнейшее творчество Ахматовой, безусловно, было связано с отталкиванием не только от стиля Брюсова, но и от всех других индивидуальных стилей. И все же иногда брюсовское "слово" всплывало в стихах Ахматовой: то в названии поэмы "У самого моря", близкое к названию брюсовского цикла стихов "У моря", то в эпиграфе из Каролины Павловой "Мое свято ремесло" к циклу "Тайны ремесла".
Становление Ахматовой после "Вечера", "Подорожника", "Белой стаи", предсказанное Н. Недоброво, формирование эпической музы Ахматовой не состоялось бы без опыта Брюсова.
Внимательное чтение стихов ранней Цветаевой позволяет обнаружить и в них "остаточную" энергию художественных открытий Брюсова.
Уже из этого видно, как неправомерно видеть в отношении Цветаевой к Брюсову только неприязнь. Как отмечает Д. Максимов, Цветаева считала Брюсова "одним из самых значительных в России пролагателей поэтических путей"²². Цветаева подчеркивала в 20-е годы своеобразие своего вида любви к Брюсову - оттолкновению.
Однако стремительному отталкиванию от опыта Брюсова предшествовало притяжение. "Стихи Брюсова я любила с 16 по 17 лет - страстной и краткой любовью" - с этих слов начинается очерк о Брюсове "Герой труда". Да и в само определение Брюсова - "герой труда" - Цветаева не вкладывала уничижения. Не стоит забывать, что в одном из отрывков, написанном сразу после смерти Брюсова, Цветаева и своего отца называет "героем труда"²³.
Для Брюсова было характерно пристальное внимание к самой жизни, интенсивное переживание бытия, соотношения своего "я" и мира. Предельная напряженность переживания своего "я" в мире, открывающая восприятие самого мира во всех его проявлениях, были присущи и Цветаевой. Для лирического героя и Цветаевой и Брюсова характерно внимание ко всем сферам бытия и особый интерес к максимальной реализации связи личности и мира. Отсюда стремление обоих поэтов к переосмыслению традиционных жизненных ситуаций, к игре на контрастах. Как следствие этого, чертой изображения мира у Брюсова и в большей степени у Цветаевой стали оксюморонность, гиперболизм, использование резких переходов от смысловых полутонов к законченности.
В наибольшей степени близость поэтики Брюсова и Цветаевой сказалась в "Вечернем альбоме": в него вошли стихи, написанные в пору явного ученичества и "влюбленности" в Брюсова.
Можно предположить, что, находясь под влиянием Брюсова, Цветаева особое значение придавала суду Брюсова. А. Саакянц установила, что, хотя Цветаева и писала о том, будто ни одного экземпляра на отзыв послано не было, на самом деле она отправила экземпляр "Вечернего альбома" М. Волошину и В. Брюсову ²⁴. Первую книгу Цветаевой интересно прочесть через призму "чужого" - брюсовского - слова...
Сходство мироощущения ранней Цветаевой и Брюсова времени первых своих сборников (а именно они привлекали внимание Цветаевой) проявилось в обращении обоих к образу Марии Башкирцевой: ей посвящен "Вечерний альбом" Цветаевой; известно, что и Брюсов в своем дневнике много страниц уделил экстатическому преклонению перед. М. Башкирцевой, оказавшей на формирование молодого поэта сильнейшее влияние.
В построении "Вечернего альбома" сказалось берущее начало от Брюсова понимание книги стихов как лирического целого: три раздела "Вечернего альбома" ("Детство", "Любовь", "Только тени") как бы образуют единый сюжет. Довольно значительно тематическое сходство первой книги Цветаевой с лирикой Брюсова. Можно предположить увлечение Цветаевой экзотическими балладами Брюсова, варьирующими тему сильной страсти, проявляемой в необычных условиях, например, рабства (баллада "Раб"). Так, молодой поэт создает стихотворение "Пленница", восходящее к жанру баллады. К балладам Брюсова приближается и стихотворение "Маленький паж". В нем трактуется тема трагического несовпадения мира грез и реальности. К брюсовскому циклу "Любимцы веков" восходит появление в "Вечернем альбоме" стихотворений "Камерата", "Людовик XVII", "Анжелика", "Потомок шведских королей". Вряд ли Цветаева могла обойти вниманием стихотворение Брюсова "Наполеон" ("Да, на дороге поколений..."), однако в своих стихах она обращается к историческим героям, как бы принадлежащим к поколению "детей" и несущим на себе тяжесть ошибок "отцов".
А. Саакянц связала с влиянием брюсовского стихов рения "Наша тень" название раздела из "Вечернего альбома" "Только тени"²⁵. Действительно, эта тема сквозная в первой книге стихов Цветаевой. Она проявляется в стихотворениях "Лучший союз", "Стук в дверь". Тема тени - призрачной любви, волшебства мира - сопряжена у Цветаевой с обращением к теме вечера, сумерек, которую, как уже отмечалось выше, канонизировал в поэзии Брюсов. Вечерний город был "волшебством" и для Цветаевой. "От четырех до семи" - так и называется одно из стихотворений "Вечернего альбома". В трактовке темы вечера, сумерек проявляются следы приверженности ранней Цветаевой символистским мотивам в поэзии, в том числе мотивам Брюсова.
Неоспоримым является обращение Цветаевой к художественному опыту Брюсова в стихотворениях "Встреча" ("Вечерний дым над городом возник..."), "Гаснул вечер, как мы умиленный...". В качестве эпиграфа Цветаева взяла к последнему стихотворению слова "...есть встречи случайные...", которые напрямую соотносятся со стихотворениями Брюсова с одноименным названием "Встреча".
После "Вечернего альбома" Цветаева воспринимает опыт Брюсова скорее в полемическом аспекте: отталкивание от открытий Брюсова брало верх над притяжением. Это видно, например, в стихотворении "В раю", включенном во второй сборник "Волшебный фонарь" (1912). История создания стихотворения "В раю", воссоздана самой Цветаевой и прокомментированная А. Саакянц ²⁶, любопытна для нашего исследования. "В раю" было послано на конкурс, организованный Брюсовым (в качестве темы были заданы строки из "Пира во время чумы" Пушкина: "Но Эдмонда не покинет Дженни даже в небесах"). Как настаивала Цветаева, стихотворение было написано до объявления конкурса. Но даже если это так, то, посылая свое произведение на конкурс, организованный Брюсовым, Цветаева не могла не вступить в своеобразный спор-диалог с ним.
Безусловно, не может быть уверенности, что Цветаева помнила брюсовское стихотворение 1903 г. "К близкой", включенное, однако, и в "Пути и перепутья", но на уровне исследования сходства и различия поэтики двух художников возможно сравнить цветаевское "В раю" и названное стихотворение Брюсова. Оба произведения - брюсовское в большей степени, цветаевское в меньшей - восходят к жанру любовного послания. В обоих - сходство в теме: размышления о любви, перешагнувшей смерть. Сама тема не новая для мировой лирики, но излюбленная символистами и Брюсовым. В стихотворении Брюсова земное предстает как "былое", душа - "преображенной", "от всех условий бытия... отрешенной". Возникает традиционная для лирики ситуация: лирический герой, мир которого венчает "бездонные высоты", вызывает к любимой и она отвечает на зов из бездны. Так любовь и космос оказываются равновеликими.
Совсем по другому решается эта тема у Цветаевой. Если лирический герой Брюсова "былое отряхает", то над лирическим героем Цветаевой прошлое не потеряло свою силу: "Воспоминанья слишком давят плечи, Я о земном заплачу и в раю". Цветаева декларирует приверженность земному. И совершенно неожиданен финал стихотворения Цветаевой. У Брюсова размышления о смерти должны были подчеркнуть силу любви лирического героя, Цветаева же подчеркивает трагическую обреченность любви и в земном мире, и в некоем небытии: "Ни здесь, ни там, - нигде не надо встречи, И не для встреч проснемся мы в раю!".
Однако по своей системе приемов "В раю" во многом сходно с символистской вообще и с брюсовской, в частности, лирикой. Это сказалось и в использовании повтора начальной строки из первой строфы в последней строфе ("Воспоминанье слишком давит плечи..."), и в широко распространенном с легкой руки Брюсова ритмическом перебиве в последней строке первых трех строф. Впоследствии Цветаева сделает ритмический перебив одним из важнейших своих приемов, открыв тем самым в русской поэзии новое свойство, сближающее ее с народным стихосложением, но генетически этот прием будет восходить к Брюсову.
В дальнейшем (1913-1915 гг.) брюсовское влияние на творчество Цветаевой становилось все менее заметно. Цветаева сознательно отстранялась от опыта Брюсова. Однако следы чтения стихов Брюсова подсознательно существовали в поэте и оставались в ее стихах. Они проявились в следовании "декадентским" мотивам раннего Брюсова, которые, хотя и приобрели в контексте цветаевского творчества иное - трагическое - звучание, занимали значительное место в мироощущении молодого поэта. Это видно и в стихотворении "Идешь на меня похожий...", где возникает тема загробной любви, и в стихотворении "Легкомыслие! - Милый грех..." (при жизни не публиковалось), в котором провозглашается свобода от всех земных обязательств, что было характерно для Брюсова 90-х и 900-х годов.
В символистском ключе и по тематике, и по поэтике написано стихотворение "Не думаю, не жалуюсь, не спорю", заканчивающееся образом клоуна, шута: "Я - тень от чьей-то тени. Я - лунатик Двух темных лун". Две луны можно, вероятно, рассматривать как неосознанную цитату из скандального в 90-е годы стихотворения Брюсова "Творчество": "Всходит месяц обнаженный При лазоревой луне". (Любопытно, что если в 1895 г. "две луны" Брюсова были объявлены верхом бессмыслицы, то обогащенная открытиями символистов поэзия начала XX в. уже допускала появление таких абстракций.)
И, наконец, одно из последних проявлений диалога с Брюсовым-поэтом можно усмотреть в стихотворении "Мне нравится,что Вы больны не мной..." (1915). Среди помет Цветаевой на брюсовских "Путях и перепутьях" есть и такая строка: "Мне грустно оттого, что мы с тобой не двое...", являющаяся началом стихотворения, обведена в кружок ²⁷. Брюсовское стихотворение построено на повторе привлекшей внимание Цветаевой строки, которая дает смысловой и эмоциональный ключ. В 1915 г., отталкиваясь от него, Цветаева пишет свое стихотворение. Однако вместо "Мне грустно оттого, что мы с тобой не двое" у Цветаевой совершенно иной поворот в едва уловимой связи двух людей: "Мне нравится, что Вы больны не мной...". Так Цветаева углубила даже по сравнению с символизмом наше представление о человеке, его внутреннем мире, так она нащупала незатронутые до нее связи людей.
Любопытен строй цветаевского стихотворения: в нем сказываются и каноны символизма (повторы, мелодичность, блоковская "романсность"), и собственные открытия. Они связаны с принципиально новым подходом Цветаевой и всего постсимволистского поколения поэтов к стиху - смысловой значимости каждого слова в стихе. "Слова в Ваших стихотворениях частью заместимы, значит - не те. ...Ваша стихотворная единица, пока, фраза, а не слово. (NB! моя - слог)"²⁸, - писала Цветаева одному из начинающих поэтов в зрелые годы. Но как бы сознательную демонстрацию новой поэтики, основанной на значимости фразы, Цветаева предприняла еще в 1915 г.: в стихотворении "Мне нравится, что Вы больны не мной..." важнейшим конструктивным материалом является "служебная" частица НЕ, создающая смысловой и ритмический рисунок произведения.
Но приобретенный собственный почерк Цветаевой также, как и. Ахматовой, был невозможен без опыта Брюсова. Безусловно, для того, чтобы стать большими поэтами, Ахматова и Цветаева должны были отойти от художественных открытий и Брюсова, и любого другого поэта. Однако, как полагал Брюсов в 1920 г., "в самой настойчивости отрицания того или иного метода можно иногда вернее проследить влияние, нежели в подражаниях"²⁹.

Примечания

1. См., напр.: В. Ардов. Этюды к портретам. М., 1983, с. 63. вверх
2. Письма А.А. Ахматовой к В.Я. Брюсову. Вступительная статья и комментарий Г.Г. Суперфина и Р.Д. Тименчика. - Записки отдела рукописей ГБЛ СССР им. В.И. Ленина. Вып. 33. М., 1972, с. 273. вверх
3. Г. Белая. Историческая продуктивность художественного открытия. - В кн.: Теория литературного стиля. Современные аспекты изучения. М., 1982, с. 384. вверх
4. ГБЛ, ф. 696 (Соловьева С.С.), карт. 3, ед. хр. 7, л. 1. вверх
5. ЦГАЛИ, ор. 1298, оп. 2, № 1. вверх
6. А. Ахматова. Стихотворения и поэмы (Библиотека поэта. Большая серия). Л., 1977, с. 19. вверх
7. Памятные книжные даты. М., 1982, с. 203. вверх
8. День поэзии. 1979, с. 31. вверх
9. Там же, с. 33 - 34. вверх
10. Современный мир, 1910, № 6, с. 14. вверх
11. См. исследования Д.Е. Максимова, М.Л. Мйрза-Авакян, В.С. Дронова и др. вверх
12. Вестник Европы, 1907, № 4, с. 666. вверх
13. ЦГАЛИ, ф. 1298, оп. 2, № 1. вверх
14. Вестник Европы, 1907, № 4, с. 682. вверх
15. См. комментарий Е.И. Волгиной к кн.: И.В. Гете. Театральное призвание Вильгельма Мейстера. Л., 1981, с. 293. вверх
16. День поэзии. 1979, с. 34. вверх
17. Д. Максимов. Брюсов. Поэзия и позиция. Интересно замечание Максимова о лирической достоверности, естественности темы города у Брюсова (с. 138). вверх
18. Р.Д. Тименчик. Художественные принципы предреволюционной поэзии Анны Ахматовой. Автореф. дис... канд. филол. наук. Тарту, 1982, с. 5. вверх
19. Там же, с. 10. вверх
20. Л. Гинзбург. О лирике. Л., 1974, с. 251. вверх
21. Н.И. Артюховская. Акмеизм и раннее творчество Анны Ахматовой. (Поэт и течение). Автореф. дисс. ... канд. филол. наук, М., 1982, с. 7. вверх
22. Д.Е. Максимов. Брюсов. Поэзия и позиция, с. 71. вверх
23. М. Цветаева. Я буду жить. Публикация, подбор и подготовка текста А.А. Саакянц. - Огонек, 1982, № 2, с. 18. вверх
24. См.: А.А. Саакянц. О правде "летописи" и правде жизни. - Вопросы литературы, 1983, № 11, с. 213. вверх
25. День поэзии. 1979, с. 32. вверх
26. См. М. Цветаева. Соч. В 2-х т. Т. I. М., 1980, с. 489. вверх
27. День поэзии. 1979, с. 32. вверх
28. М. Цветаева. Я буду жить, ..., с. 19. вверх
29. Лит. наследство. Т. 85. с. 243-244. вверх