На миг останавливаю бег времени. На миг, чтобы вспомнить об Анне Андреевне Ахматовой. Она, ее поэзия, встречи с ней - отрада моей жизни.     Люди, которых мы знали, лучшие из них, со временем становятся общей памятью многих, очень многих из нас. Увы, одни свидетельства не согласуются с другими. Вольности мемуаристики общеизвестны и заразительны. Важно уберечься от их соблазнов.     Лучшие из наших современников-творцов переходят в классики, что отторгает их от нас. Сквозь пелену времени, почтительности, славы, кривотолков трудно пробиться к живому человеку, с которым мы общались и разделяли с ним радости и беды, мы подчас сами себе не верим, что это было явью, имело место тогда-то и там-то.     Накапливаются достоверные сведения о примечательном человеке, сперва разрозненные, несистематизированные факты, позднее своды их. Рядом с ними появляются апокрифы, досужие вымыслы, подделки, иногда невинные, порой бесстыжие и наглые. Спекуляции на общем интересе к тому или иному примечательному человеку, после смерти которого насчитывается мною больше друзей, чем их было при его жизни. Явление получает огорчительную популярность. Анна Андреевна Ахматова не избежала общей участи.     Читателю важно знать, как относилась Анна Ахматова к воспоминаниям и их авторам. Вот ее слова: "Что же касается мемуаров вообще, я предупреждаю читателя, 20% мемуаров так или иначе фальшивка. Самовольное введение прямой речи следует признать деянием, уголовно наказуемым, потому что оно из мемуаров с легкостью перекочевывает в почтенные литературоведческие работы и биографии. Непрерывность тоже обман. Человеческая память устроена так, что она, как прожектор, освещает отдельные моменты, оставляя вокруг неодолимый мрак. При великолепной памяти можно и должно что-то забывать".     Красноречивое, глубокое высказывание.     Напоминание, мимо которого нельзя пройти.     Об Анне Ахматовой появилось множество воспоминаний, их хватило бы на несколько томов. Эти мемуары можно разделить на три категории.     Первая. Я и Ахматова.     Вторая. Ахматова и я.     Третья. Ахматова.     Третья категория встречается всего реже.     Я не готов к последовательным, изо дня в день, из месяца в месяц, календарно выверенным, написанным с толком, с расстановкой воспоминаниям. Не могу воедино собрать разрозненные мысли, находящиеся во многих слоях моего неприбранного архива. Но главная причина - в психологической дистанции, которую умозрительно преодолеть трудно. Уже и "Реквием" напечатан, а мне никак не разморозить те отсеки памяти, которые в свое время были болью, несогласием с "общественным мнением", бедой.     Думаю в дальнейшем вернуться к ахматовской мемуарной теме во всеоружии. А пока публикую фрагменты будущей работы. Эскизы к портрету.     При жизни Анны Андреевны Ахматовой (1889-1966) и за ее пределами мы были свидетелями ее славы, бесславия и новой славы, еще большей, чем начальная. При нас имя Анны Ахматовой вошло в высокий круг классиков. Времена назывались по-разному, а поэт оставался при своем имени. "В сущности никто не знает, в какую эпоху он живет. Так и мы не знали в начале десятых ходов, что жили накануне первой европейской войны и Октябрьской революции" - пишет Анна Ахматова на склоне лет. Глубокое замечание, обнаруживающее в ней художника и историка одновременно.     Мой сосед по дому Семен Липкин позвонил мне, и его медлительный успокаивающий голос на сей раз зазвенел.     - Приходи, у нас в гостях Анна Андреевна Ахматова.     Видимо, разговор Ахматовой и Липкина уже состоялся, Анна Андреевна собиралась уходить.     Я прибежал.     Она была в темном платье, легко узнаваема, хрестоматийность ее облика подчеркивалась жестами - плавными, исполненными гордой тайны. Другая эпоха. Я почувствовал, что вокруг Ахматовой - сильное магнитное поле.     - Я о вас кое-что уже знаю, Лев Адольфович.     Сама фраза до сих пор остается для меня тайной. Я не решался спросить об этом Анну Андреевну. Может быть, такой была форма ее внимания, обходительности. А может быть, фраза пришла ей в голову внезапно, дабы сразу же остановить возможный при первой встрече каскад комплиментов и сентиментальных благоглупостей.     Действительно, я замолчал. Молчание длилось долго, так долго, что Анна Андреевна сама нарушила его:     - Запишите телефон, позвоните мне завтра же, надеюсь, вы будете разговорчивей.     И на этот раз ее предсказание сбылось. Мне было важно, насущно необходимо видеть и слушать ее, говорить с ней, о ней, писать о ней и об ее поэзии.     Интерес к Анне Ахматовой в молодости начался, представьте, с эпитета. Эпитет - определитель степени мастерства поэта. Я уже писал в другом месте: "Скажи мне какой у тебя эпитет, и я скажу, кто ты". Ахматова говорит о статуе - "такой нарядно-обнаженной". Этот взрыв смысла - одновременно и "нарядная" и "обнаженная" - пленил меня и озадачил. До чего же это верно, точно, метко. Потом, вчитавшись, понял, что это не прием, это важная черта поэтического мышления. В "Родной земле": Хворая, бедствуя, немотствуя на ней, О ней не вспоминаем даже.     Не раз убеждался я в том, что у Анны Ахматовой не только тонкость и изящество в манере письма, но и сильный аналитический ум, самостоятельная дума, и терпение (долготерпение), и воля. Это явлено в ее статьях, которых могло быть много больше. Это узнал я, беседуя с Анной Андреевной с глазу на глаз или присутствуя при разговорах ее с другими людьми.     В беседах Анны Ахматовой не было ничего от желания удивить, продемонстрировать, показать, ничего от специально заготовленного и уже проверенного на слушателях. Иногда она повторялась (особенно в последние годы), но самый этот повтор диктовался ходом беседы. Мне всегда казалось, что беседуя с тобой, Анна Андреевна все знает о тебе. Знает, даже не расспрашивая тебя ни о чем, даже не глядя на тебя.     Родившаяся на Юге (Одесса) в июне 1889 года, Анна Андреевна Ахматова много лет, почти всю жизнь прожила на Севере (Петроград, Ленинград).     По стихам мы узнаем ахматовскую географию: Одесса, Киев, Песочная бухта, Севастополь, Царское Село, Петроград-Ленинград, Слепнево, Бежецк, Тверские края, Ташкент, Дюрмен, Кисловодск, Комарово и, конечно, Москва. Сюда не входит Западная Европа - Франция и Италия.     Произведения Анны Ахматовой, в отличие от автора, побывали во всех концах планеты, включая второе полушарие.     Если приемлешь весь корпус произведений художника, то не стремишься выделить наиболее значимые лично для тебя. И все же в разные годы и месяцы, а порою даже в разные дни то или иное стихотворение выбегает вперед и обращает на себя сугубое твое внимание. Это может быть строка, строфа, отдельный опус, цикл стихотворений. Сейчас, когда пытаюсь осмыслить путь Анны Ахматовой и обозреть ее художественный мир, вперед выдвигаются стихи, собранные под названием "Северные элегии". Они написаны между 1940-1955 годами. К сложившемуся образу русского Севера (Петербург - Петроград - Ленинград, Невское взморье), образу градостроительному, историческому, литературному Анна Ахматова добавила важные черты. Это послеблоковское время, XX век, война, послевоенное время. Это, бегло и неверно названная камерной, поэзия Анны Ахматовой дает образцы исторической живописи, в которой время и пространство воплощены с пристальностью и ответственностью летописца. Восток еще лежал непознанным пространством И громыхал вдали, как грозный вражий стан, А с Запада несло викторианским чванством, Летели конфетти и подвывал канкан.     Это - из стихотворения "На Смоленском кладбище". В миниатюрах разных лет накапливались и растирались краски для "Северных элегий", для большого стиля и масштабности образов, рисующих рубеж эпох и пору трагедийных переходов.     В одной из бесед:     - Важнейшие для меня даты: 1913 и 1940.     Анна Андреевна не любила пространных примечаний. Она называла главное. Собеседник же додумывал, если мог, детали.     Сказанное Анной Андреевной легко проверяется ее же сочинениями. Вспомним, что первая часть "Поэмы без героя" - это "Петербургская повесть", именуемая "Девятьсот тринадцатый год" (1940-1962). Вспомним также ее стихи: "Петербург в 1913 году", "Маяковский в 1913 году"...     1913 год - канун первой мировой войны, так же как 1940 год - канун Великой Отечественной войны. Именно канун первой мировой войны был - по Ахматовой - предвестьем нового века: Приближается не календарный Настоящий Двадцатый Век. ("Девятьсот тринадцатый год", глава третья).     Второй канун - 1940 год - был новым поворотом в жизни и творчестве Анны Ахматовой. Вспомним цикл "В сороковом году" (со стихами "Когда погребают эпоху", "Лондонцам", "Тень", "Уж я ль не знала бессоницы...", "Но я предупреждаю вас..."). 1940 год - это было время, когда Анна Ахматова по-новомy обозревала свою жизнь и жизнь человечества: Из сорокового, Как с башни на все гляжу ("Девятьсот тринадцатый год", вступление, 1941)     Именно в 1940 году Анна Ахматова начала писать "Поэму без героя", в которой по-новому, как бы по второму кругу (зеркально) пережила свой 1913 год и сопредельные годы. Именно в эту пору и после нее начинаются наиболее выразительные по стремлению раскрыть "бег времени" стихи, прежде всего назову "Северные элегии".     Немудрено, что старые читатели "Четок" и "Белой стаи" удивились, прочитав: Россия Достоевского. Луна Почти на четверть скрыта колокольней. Торгуют кабаки, летят пролетки, Пятиэтажные растут громады В Гороховой, у Знаменья, под Смольным. Везде танцклассы, вывески менял, А рядом: "Henrietta", "Basil". "Andre" И пышные гроба: "Шумилов-старший" Но, впрочем, город мало изменился. Ни я одна, но и другие тоже Заметили, что он подчас умеет Казаться литографией старинной, Не первоклассной, но вполне пристойной, Семидесятых, кажется, годов.     Семидесятых годов, то есть за полтора-два десятилетия до рождения Анны Ахматовой, которая воспроизводит предшествующую ей эпоху с пристальностью исторического живописца. Так вот когда мы вздумали родиться И безошибочно отмерив время, Чтоб ничего не пропустить из зрелищ Невиданных, простились с небытьем.     Россия Достоевского сохраняла внешний облик. Но в существе ее происходили сложные процессы. Перо скрипит, и многие страницы Семеновским припахивают плацем.     Конечно, старые читатели Анны Ахматовой, (они же любители ее, восторженные сторонники ее) могли бы и не узнать строки своей любимицы. После "Сжала руки под темной вуалью", "Как соломинкой пьешь мою душу", "Дверь полуоткрыта", "Чернеет дорога приморского сада" они все же узнали Анну Ахматову, узнали и отметили новизну и уместность ее новых произведений, ее манеры. Это не было только художественным выбором нового почерка. Это диктовалось судьбой поэта и судьбой его отечества.             Меня как в реку, Суровая эпоха повернула. Мне подменили жизнь. В другое русло Мимо другого протекла она, И я своих не знаю берегов.     Это пятая "Северная элегия", датированная сентябрем 1945 года. Кончается эта элегия следующими строками: Я не в свою, увы, могилу лягу. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . Но если бы откуда-то взглянула Я на свою теперешнюю жизнь. Узнала бы я зависть наконец...     Итак, "Мне подменили жизнь". Она потекла "в другое русло", "И я своих не знаю берегов", "Я не в свою, увы, могилу лягу". Трагические воспаленные строки. И вместе с тем: если б удалось поэту взглянуть "на свою теперешнюю жизнь", то поэт узнал бы, наконец, зависть. Это шекспировской силы образы. Антиномия, противоречие, взрыв.     В шестой "Северной элегии": "нас никто не знает - мы чужие, Мы не туда попали..." и все-таки: "даже все к лучшему..." Не утешение в безвыходности, а постижение законов жизни, если эти законы есть.     "Северные элегии" возникали не вдруг. Они подготовлены всем ходом ахматовской поэзии. Уже были "Эпические мотивы" (1914-1916), до них - "У самого моря" (1914), после них "Путем всея земли" (1940), "Реквием" (1940), "Поэма без героя" (1940-1962).     Как видим, 1940 год был важнейшим, узловым в жизни и творчестве Анны Ахматовой. В этом году вышел сборник "Из шести книг" ("Советский писатель"), напомнивший читающей публике об Анне Ахматовой. При встречах не раз она брала в руки свои блокноты и, заглядывая в них, перечисляла издательские попытки разных лет. Среди прочих изданий предполагался двухтомник, дошедший до верстки. Все эти попытки завершались неудачами. И вот - Из шести книг". Помню очереди в книжные магазины. Сам стоял в одной из них - на Кузнецком. Помню также организованное возмущение немалой группы процветавших в ту пору советских писателей (особенно "комсомольских поэтов") разных возрастов, письменные их протесты, предостерегающие всех и вся от возврата в литературу "беляков" и "контры". Это была репетиция ждановщины за шесть-семь лет до ее появления.     Как бы там ни было, ранние малотиражные сборники Анны Ахматовой стали библиографической редкостью, а "Из шести книг" были радостным и уместным напоминанием о поэте, который продолжал творить, и как творить!     В позднюю пору Анна Ахматова разлюбила оседлость. Это - "не так как у людей"'. Старость - оседлость. У нее - наоборот. Старость - классицистичность. У нее - наоборот (можно судить хотя бы по "Поэме без героя"). Часто ездила из Ленинграда в Москву, из Москвы в Ленинград. В Москве она жила на разных квартирах. Чаще всего у Ардовых на Ордынке. Жила у Нины Манухиной на Проспекте Мира, у Ники Глен на Садово-Каретной, у Маргариты Алигер в Лаврушинском, у Западовых на бульваре Шевченко, у Петровых на Беговой.     Пропала привязанность к Фонтанному Дому? Не было привязанности к новой квартире в доме писателей на улице Ленина? Вещей при ней никаких. Сумочка с блокнотами, с Горацием, с Данте.     Однажды я сказал Анне Андреевне:     - Вы - король Лир.     Сдержанно-удивленно:     - Откуда вы знаете?! - Это не вопрос, а восклицание. Мол, так и есть, но как догадались?     Молчу.     - Догадка, к сожалению, верна, - спокойно говорит Ахматова.     При встречах с Анной Андреевной Ахматовой я неизменно отмечал одну ее особенность, которую отчетливо видел, однако, словесное определение этой особенности от меня ускользало, Это определение я нашел в ценных мемуарах В. Я. Виленкина. При первом же знакомстве с Анной Ахматовой он отметил в ней: "что-то царственное, как бы поверх нас существующее и в то же время лишенное малейшего высокомерия сквозило в каждом ее жесте, в каждом повороте головы". Царственность описана всеми. Отсутствие высокомерия при царственности - это и есть Анна Ахматова, ее уникальность.     Лишенная высокомерия, Анна Ахматова сохранит в русской поэзии высокий строй, который характерен для XIX века, названного золотым. Высокий строй, исключающий высокомерность и естественно сочетающийся с "прозой жизни", мелочами быта, деталями бытия. Когда б вы знали, из какого сора Растут стихи, не ведая стыда. Как желтый одуванчик у забора. Как лопухи и лебеда.     Одно из наиболее охотно цитируемых стихотворений Анны Ахматовой.     Анна Андреевна нездорова.     На столе камелии. Три из них живописно осыпались.     Без слов протягивает Автобиографию.     - Для меня мучительно писать о своей жизни.     Идет работа над статьей "Гибель Пушкина".     "Поэма без героя" напечатана без ведома и согласия автора в Нью-Йорке в сборнике, посвященном 70-летию Пастернака.     - Когда меня хвалят - не верю, очень прислушиваюсь, когда хулят. Это мне привычней.     Читает из блокнота два отрывка, восстанавливающих биографическую правду. Ответ какой-то иноземной даме (не называет ее), пожелавшей причислить Анну Андреевну, как она сама говорит, к гарему Блока.     - Все стремятся (говорю о дамах) в блоковский гарем. А у меня нет никакой охоты. Вот я и восстанавливаю правду.     Один из отрывков начинается: "Я родилась в 1889 году в одно время с Чарли Чаплиным..."     Разговор о Блоке, о начале века.     Еще в передней - спокойно, но с неудовольствием:     - Что они делают с этой книгой! Перебрасывают от одного другому.     - Со мной обращаются, как с крепостной девкой.     Пытаюсь опровергнуть эту версию в присутствии Н.А.Роскиной.     Читаю новые стихи.     - Вам близка живописная манера Пастернака. Не пейзаж важен, а подтекст.     В ответ читаю "Балладу о живописи".     - Неожиданно! Безусловно принимаю. Новая книга ваша будет сильней предыдущей.     Анна Андреевна сообщает недавно услышанную новость: в Лондоне будут опубликованы письма Наталии Николаевны Гончаровой к Пушкину.     По телефону говорю о том, что вчера на вечере литовской поэзии в Политехническом беседовал с Сурковым. Впервые в жизни он был необыкновенно вежлив со мной, просил фотографа, чтобы тот сделал двойной наш портрет. Сказал, что рукопись книги Ахматовой для "Библиотеки советской поэзии" у него, и что он за ее издание, но, как он добавил, "с купюрами".     Анна Андреевна была, очевидно, довольна:     - Вы, как всегда, с доброй вестью. Спасибо.     После больницы. Приходит в себя. Главное в длительном разговоре - смерть Бориса Леонидовича Пастернака. Отвлекалась на другие темы и слова, и снова - на эту тему.     Запомнились отдельные фразы этого монолога:     - Давно не умирал праведник, никого не убивший, как другие наши писатели.     - Он умер вовремя, как Блок. Это благословенье Божье.     Вспомнилось мне, что нечто подобное я услышал в Кемери из уст Н.А.Павлович.     - Все сказано им, а дальше нечего говорить.     - Он был баловнем судьбы. Проклинаю тех, кто не принимал "Живаго".     Некогда такое же было со "Спекторским".     - "Вакханалия" - неудача, вчитайтесь.     - Злой рок - Ивинская. Все беды от нее.     Анна Андреевна читает мне короткие стихи, написанные в больнице. О Пастернаке, его памяти.     - Наиболее вероятный сосед на Страшном суде.     И - после длительной паузы.     - Это я вслед за ним. Он сделал мне надпись на книге:     "Наиболее вероятной соседке на Страшном суде".     - У нас назначенные лица в литературе. Вот назначенный прозаик, а вот назначенный драматург. Как назначают красавиц на балу. Некрасива, но все равно - пусть так будет.     - Он дорого в свое время заплатил за "Второе рождение". Не писал. А вы знаете, как нам можно не писать...     О своей книге:     - Кто-то что-то снимает и говорит: "вы могли бы дописать".     Сообщаю Анне Андреевне, что в Риме в журнале, выходящем под редакцией Вигорелли, напечатаны ее стихи. На прощанье:     - Вот болела я, а теперь хорошо... И после большой паузы:     - Замечено, что перед смертью многим становится лучше. Это опасно…     Спросил у встреченного мною Ардова об Анне Андреевне, уехавшей в Ленинград.     Он ответил:     -А я сопровождавшую ее Нику Глен: "Как доставили драгоценный груз? Не кантовали?"     Поздней он эти слова воспроизвел и самой Анне Андреевне.     Смялась. Она любила такого рода рискованные остроты.     Взяла из моих рук гвоздики, понюхала.     - Прелесть. Как я люблю их.     Посмотрела на мою наголо остриженную голову:     - Хорошо. Прежде это делали ежегодно. Теперь это редкость.     Пришел В.Я.Виленкин. Меня Анна Андреевна представила:     - Вот автор той единственной статьи о моей книге.     Анна Андреевна сообщила, что найден забытый ее портрет Юрия Анненкова.     Подарила мне свою книгу ("Библиотека советской поэзии") в черном переплете (были и зеленые).     - Эти черные мне больше нравятся, чем цветные.     Надписала: "Льву Озерову дружески".     Попросила пришедшую Т.С. Айземан принести из другой комнаты ее тетрадь (простую ученическую), в которой карандашом написана речь о Пушкине. Хочет, чтобы она прозвучала в 1962 году ("если буду жива, сама прочту, а так - пластинка останется") на 125-летии со дня гибели Пушкина.     Эта речь поражает свежестью и остротой мысли, любовью к поэту, умением выразить все это предельно кратко и эпиграмматично. Читала "Конец Демона" и "На библейскую тему". Рассказывала, как на обеде у Виноградовых один академик-машиностроитель говорил ей о разночтениях в ее тексте и требовал, чтобы "осталось, как прежде", "Я привык к этому" -настаивал.     Анна Андреевна ответила, что у автора не только возможность, но и право тексты улучшать.     В.Я. Виленкин восторженно рассказал о "Жар-птице" Стравинского, которую вчера смотрел в Большом в исполнении английского балета. Анна Андреевна сказала, что считает Стравинского первым композитором столетия. Это определилось для нее давно.     - О, прекрасные десятые годы! - тихо, про себя, сказала Анна Андреевна.     Комарово. Душный день, спасенье в хвойной тени. Под вечер с Леной идем к Ахматовой. Анна Андреевна увидела нас издали, помахала палкой. Лена, дочь моя, вручила ей букет цветов, купленных на одной из дач. Анна Андреевна быстро побежала по лесенке и споткнулась на верхней ступеньке, упала. Быстро поднялась. "Ничего!" В комнате две постели. Посредине комнаты нечто вроде стола, продолговатое, старинное. Анна Андреевна села за этот стол и сразу представилось, что она сидит за клавесином.     Показала последний номер "Америки", снимок: бракосочетание двух гидов, подружившихся на выставке в Москве.     Жених и невеста. К чему это?     - Читайте, там отгадка.     Оказывается, жених занимается русской литературой и готовит диссертацию о творчестве Ахматовой.     - Докторскую! И где он возьмет материалы? Ведь ни архивов, ни сведений. Я понимаю - о Блоке...     Рассказала, что на старой квартире делают капитальный ремонт и все вещи и книги временно ("С меня взяли расписку, что я освобожу помещение") перевезли в новый писательский дом. Там где-то наверху лопнула труба и залила ахматовскую комнату с вещами и рукописями. Анна Андреевна прежде всего вспомнила о книгах с надписями:     - Лозинский, Пастернак, много, много. Мой Пушкин, Вольтер. Такая у меня судьба. Я привыкла.     - Иов. Книга Иова, - сказал я.     - О, да, это великая книга.     Вынула из ящика два письма. Первое - Вигорелли, приглашавший высказаться по поводу столетия независимости Италии.     - Ни Маршак, никто этого не получил. В чем же дело?     Второе письмо от Корнея Зелинского.     - Для истории. Забрасывает его на всякий случай в мой архив. Донельзя комплиментарное. И - на всякий случай - о коммунизме.     Рассказываю, что неподалеку, в Доме творчества администрация не знала ее адреса. Поэтому я написал открытку и Анна Андреевна дважды посылала за нами, за мной и Леной, свою знакомую.     - Это странно. Время от времени они мой адрес забывают.     Анна Андреевна заговорила о периодах своего творчества.     - "Возмездие", "Скифы' и "Двенадцать" закрыли старую поэзию. Далее было голодно, не было бумаги, нас выгоняли убирать снег. Все замолчали. Это не только я не писала. Так было до 35-го года. Тут у меня новый период. В 40-м - "Из шести книг". И далее - период до 50-х годов. Много писалось.     Разговор клонился к тому, что нынешнее наиболее ценно, и я в статье хочу сделать акцент на нем, на новом. Кажется, Анне Андреевне понравилось.     Комаровская "Будка". Анна Андреевна сидит на крыльце и смотрит на догорающий костер. Приятельница Ахматовой граблями подгребает угли и проводит борозду вокруг костра.     - Поможет ли? - спрашиваю.     - Поможет, - уверенно отвечает Анна Андреевна. - О, я все знаю о кострах...     Приглашает в комнату и передает мне, как свидетельствует, специально для меня написанный листок. О мемуарах Георгия Иванова и о неправде этих мемуаров.     - Я хочу, чтобы вы это знали. И вот еще о Вячеславе Иванове, который остановился на 1912 годе и делает меня ученицей Кузмина.     Читает прозаические отрывки из "Поэмы без героя". Поздняя Ахматова о ранней Ахматовой. Апофеоз десятых годов. Показывает рукопись (машинопись) - "Бег времени".     - 25 октября 1917 года днем вдруг развели мосты. Этого никогда не было. Трамваи, повозки, прохожие остановились, как на краю пропасти.     - Вот стихотворение "Почти в альбом". Строчку, которая вас остановила, я исправила... Вы знаете: "И сердце было, как всегда, в огне". Я сделала '"как тогда". Собственно, и одна буква меняет дело.     - Было романсно, стало автобиографично.     О молодежи:     - Очень хороша эта новая послесталинская молодежь.     Днем Анне Андреевне было худо. Шепотом: "Так никогда еще сердце не болело". К вечеру напомнила, что сегодня (14 августа) 15 лет со дня постановления.     Подарил свою книгу.     - Теперь буду изучать вас.     Ироническая вежливость, присущая умным людям. Заговорила о десятых годах. Показала выписку из немецкого справочного издания, в котором сказано и о ней. Добавила:     - Нет, не Гумилев приобщил меня к акмеизму, а мы все вместе пришли к этому. Гумилев поспорил и поссорился с Вячеславом Ивановым, символистами. Молодежь - шесть человек - отделилась. Собрались, искали название. Потянулись к греческому словарю. Мне было приказано запомнить новый термин "Акме". А далее - "Цех поэтов", на котором бывали многие.     Анну Андреевну заботит верная версия об ее начале.     Прошу перевести "Бируте" литовца Валюнаса.     - Стихи Вашего поля, - говорю.     Отказалась. Прочитала три стихотворения, написанных здесь после 25 июля: "Почти в альбом" со строкой "моя меж вами тень"), "Страшный сон", третье - царскосельское, не музейное, а реальное - с кабаком и дощатым забором в переулке.     - Мне многие читают стиха. Главный недостаток - почти у всех: стихи пишутся без достаточных оснований. Стоит человек у окна, смотрит, вспоминает. Можно написать, а можно и не написать. Пишет.     Если есть необходимость, то обычные слова в стихе обретают особое звучание: Есть в напевах твоих сокровенных… прочитала Анна Андреевна нараспев, торжественно, прочитала блоковское и добавила: - Это уже не слова, это поэзия.     - Стихи это всегда на грани недозволенного, скандала. В 1824 ставят Александровскую колонну. Выходит выпуск "Библиотеки для чтения". Всеобщая хвала колонне. А помните, что написал Пушкин о колонне, об Александровском столпе?..     - Считается, что поэзия отнимает площадь у прозы. Не в этом дело. Недостаточны поводы для написания большинства из появляющихся сейчас стихов.     Новый виток разговора о Пастернаке.     - Вы должны написать о нем. Все меньше тех, кто знал его и понимал.     Показывает папку:     - Посмотрите, это в Болгарии меня переводили и обо мне писали, один юноша все это собрал.     О моей книге.     - У нее своя поступь. Но я не уверена, надо ли соблюдать времена года. Может быть, давать вперемешку. Есть самобичевание - это хорошо. В современной поэзии не устают себя хвалить.     Вспомнила из Бодлера - "О, Господи, дай мне силы созерцать свою душу".     Продолжила после перерыва:     - Стихи - на краю судьбы, написаны в силу необходимости.     По нынешнему времени независимая книга. Преодоленный Пастернак - удача.     - Меня тянет к стихам, у которых нет границ. Такие стихи как бы разливаются.     О Толстом и Достоевском заговорила сама, моего вопроса не было.     - Модернисты зря их противопоставляли. Это две вершины одного Эльбруса, две высоты одного собора, две рядом стоящие башни. У Достоевского Зосима говорит: мы должны служить слугам, а не они нам. Это же мог бы написать Толстой.     Анна Андреевна спокойна, ровна, душевна, обещала прочитать главу из книги о Пушкине и сказать "еще о чем-то", но не успела или забыла.     - Нам вскоре предстоит еще одна встреча.     - В книге, имеющейся у Эренбурга, один итальянец пишет, что после 25-го года я не писала, проще - исписалась. Вот как обстояло дело - поглядите список. - Показывает большой список. - Затишье было между 25-м и 33-м годами. Но после 35-го года возник другой поэт с другими темами, с другой фактурой стиха.     Еще раз убедился: у Анны Андреевны ясность ума, острота его, понимание "бега времени", четкость в беседе, взыскательность. После встреч с ней ощущение значительности личности, истинность поэтического действа, проходящего, к счастью, в наше время. Лучевая энергия личности переходит и на это время - его и наша удача.     На машине Н.Я.Берковского вместе с Т.И.Сильман едем к Ахматовой.     - Очень хорошо. Вы все выведете меня из того эсхатологического состояния, в которое меня повергло радио.     Печальные глаза опущены долу, обе полные белые руки на столе, молчит. По радио передавали сообщения о Западном Берлине. Анна Андреевна силилась вспомнить, что было до этого, но не могла.     - Ну это все микромаразм.     В другой связи:     - В конце концов люди делятся на тех, кто хвастается и на тех, кто жалуется.     По настойчивой нашей просьбе читала стихи. Долго искала стихотворение "Почти в альбом", чтобы вписать его в книгу моей дочери Лены.     Разговор о Харджиеве. Берковскому захотелось, чтобы я с ним познакомился.     - Вы это можете сделать сами. Надо только сказать, что вы любите Хлебникова и не любите Степанова. И сердце этого человека откроется для вас.     Я рассказал притчу о таджикском первом секретаре ЦК Ульджибаеве. Декхане на коленях целуют края его пыльной одежды, а он говорит им: "Принимаю все это, как проявление любви к нашей партии и ее ленинскому ЦК".     Анна Андреевна вместе со всеми смеялась.     - Ну, вот вы вывели меня из этого странного состояния.     Ездили к морю. Беседка обрела особый значительный вид, когда в нее вошла Анна Ахматова.     Море чистое, серо-лазоревое.     - Море такое, что потом вспоминаешь о нем весь год.     В машине:     - Я посмотрела книгу Чуковского о символистах. Он говорит о них, как о поэтах города. Вспоминаю об этом потому, что нынешние городские поэты совсем не пишут о городе. Пейзаж, море, зелень. В чем дело? Ненависть к городу? Кино съело город. Город съеден кино.     Из "Знамени" вернули поэму с предисловием Чуковского. Так и написали - "возвращаем".     - Не премину отослать этот документ в музей, - сказала Ахматова.     Скрываю от Анны Андреевны, что статья моя в "Литературной России" отложена на неопределенное время. Она угадывает и говорит:     - Я не тот товарищ, от которого надо что-либо скрывать. Разве не я 40 лет проходила известную вам школу. Не будет статьи.     - Будет, - ответил я.     После долгой паузы:     - Я хотела запретить вам думать об этой статье. Еe не будет.     Через некоторое время полоса в "Литературной России" появляется, звоню Ахматовой перед ее отъездом.     - Вы так много сделали. Очень грустно, что не успеем с вами увидеться. Примите наибольшую благодарность из всех возможных.     У Ардовых. Читаю "Реквием". Автор смотрит, как я реагирую. Видит, что взволнован. Показывает надпись Солженицына (не запомнил). Между прочим:     - Отмены постановления не будет.     Неожиданно, без связи с предыдущим:     - Пастернак, переселившись из города в Переделкино, ожил. Он открыл себя в природе.     О стихотворной инфляции.     - Все пишут. Стоит грохот. Хочется тишины.     - Вы обязательно напишите обо мне в стихах и прозе.     Письма вы совсем перестали мне писать.     - Но ведь вы не отвечаете.     - Вы пишете мне, а я... мне кажется, вернее казалось, что я пишу на Лубянку, а не адресату.     Показывает книги. Чехи и итальянцы издали Ахматову. И вот еще что пишут. Тут она вспомнила свою знакомую - Бахмутскую, живущую в Харькове и недавно напомнившую ей забытое ею четверостишие: Я всем прощение дарую И воскресение Христа. Я всех предавших в лоб целую, А непредавшего в уста.     Очевидно, это написано после 46-го года.     Анна Андреевна меня поправила:     - У вас написано: "поэтесса". Надо - "поэт".     Через несколько дней получаю от нее привет, переданный Копелевым, отметившим мою статью и четверостишие "Bместо речи".     О молодых.     - Эстрада их породила, эстрада их и погубит.     Анекдоты слушает, но не запоминает.     - Они доходят до меня через две недели.     Читает приснившееся стихотворение: Взор огнистее огня И лукавей Леля. Не обманывав меня, Первое апреля!     - Еще одна элегия, - говорю.     - Думаете?!     О Гумилеве:     - Он был резко правдив. Спрашиваю: " Куда идешь?" Николай Степанович: "На свидание к женщине". "Вернешься поздно?" "Может быть и не вернусь". Перестала спрашивать. Правдивость бывает страшной, убийственной. Лучше не знать.     Много лет спустя. Звонок незнакомой, до крайности взволнованной женщины. Сообщает о неверности мужа, кипит, спрашивает, что делать: неужели простить?     - Простить, простить, простить, - уверенно отвечает Ахматова.     Из рассказа Анны Андреевны.     В Ташкенте старый узбек носил ей молоко.     Он был почтителен сверх меры. Молитвенно складывал руки при виде ее. Однажды взял со стола зеркало и сперва приблизил его к лицу Анны Андреевны, а потом поцеловал его.     После рассказа пауза. И после паузы:     - Он, очевидно, полагал, что я принадлежу к потомкам хана Ахмата, последнего хана Большой Орды...     Еще рассказ.     - Можно не думать о природе гениальности. Достаточно увидеть и услышать. Выходил Шаляпин. Еще до того, как он начинал петь, у вас появлялась мысль, в которой вы не сомневались. Шаляпин запел. И вы окончательно утвердились в своей мысли - гений.     Есть воспоминания - важные, но особенно трудные для записи. Не - событийные, безсюжетные, не во всем внятные. Это поэтические беседы на излюбленные повторяющиеся темы. В беседах с Анной Андреевной эти темы таковы: Гораций, Данте, Пушкин, в Пушкине "Онегин" и "Медный всадник", сказки, критические фрагменты, Тютчев, Некрасов, Блок, Хлебников и Маяковский (чаще всего оба), Пастернак, Мандельштам. Разговор вокруг строки или строк, или новых аспектов понимания текста и автора. Подчас это длительные беседы - с паузами, с перебросами на другие темы.     По телефону - предельно кратко: час встречи. При встрече:     - Так что же приключилось в мире с момента нашего последнего разговора?     Это не было вопросом. Немедленного ответа не требовалось. Это было приглашением к беседе. А беседа длилась и час и два, и более того, притом - на многие разнохарактерные темы. В том-то и дело, что перечислить эти темы не представляется возможным. Они текучи, подчас неуловимы. Они сходятся, расходятся, уступают место другим темам и снова появляются в ином виде и по-другому интонированные.     Каждый раз я, возвратясь домой, пытался записать состоявшуюся беседу, записывал и тут же убеждался в ее неполноте и приблизительности. Видимо, беседа с поэтами, особенно о поэзии, об искусстве, о жизни есть некое действо зело интересное, занимательное, даже ослепительное только в момент, когда оно происходит. Удача в том, что оно - было. Никакими стенографическими способами запечатлеть это нельзя. Здесь интонация главенствует.     О Льве Толстом без комментариев:     - Мусорный старик.     Я много раз слышал эту по меньшей мере странную и обидную характеристику. Не выдержал - спросил:     - Как так? Что это значит?     - В нем столько всего было навалено, накидано, не упорядочено, столько нагромождено... Он вмещал в себе все...     Разговор о современных сочинителях. Спрашиваю об Евгении Евтушенко.     - О, и вы на эту тему?     Молчание. Поднимает голову, опускает веки. Не глядя на меня, в сторону:     - Фельетонист.     О современниках говорила вяло, предпочитала молчание. Ей навязывали вопросники, она от них бежала.     Конец пятьдесят восьмого или начало пятьдесят девятого года. На квартире Ардовых шла речь об Иннокентии Анненском. Приближалось пятидесятилетие со дня его смерти.     - А не попробовать ли нам отметить эту дату в печати? Прошу вас, узнайте в "Литературной газете", не отважатся ли там напечатать хотя бы небольшую совместную нашу заметку об Анненском. Объясните, что не ославятся, напротив, сделают доброе дело.     Пошел, узнал, не захотели, не объяснили, почему не хотят. Возвратился, докладываю Ахматовой. Ничего не сказала. Отвернула лицо и долго смотрела в окно.     Не пришлось мне быть соавтором Ахматовой, - задуманная заметка об Анненском из-за невнимания "Литературной газеты" не была написана.     В разговоре о Маяковском.     - Я уже говорила: - больше всего мне по душе - ранний. Ранний - он. Поздний Хлебников... Воспоминания Полонской заслуживают доверия.     Приношу к Анне Андреевне рукопись своей новой (не помню какой по счету, середина-конец 50-х годов) статьи об ее творчестве. Надо устранить возможные фактические неточности, посоветоваться. Слушает так, как одна она умела слушать: спокойно, даже отстраненно, напряжение скрыто, с достоинством, словно речь идет о другом человеке.     В двух случаях она прерывает меня.     Первый случай:     - Остановитесь, пожалуйста. Зачем вы сталкиваете, или, что одно и то же, сравниваете двух совершенно разных поэтов - Цветаеву и Ахматову? Гимназическая затея. Зачем это вам нужно? От вас я этого не ожидала.     Второй случай:     - Открытым текстом вы говорите о влиянии Пушкина на Ахматову. Прошу вас, остановитесь. Подумаем. Что с вами? Нельзя же так сильно давить на перо. Пригасите сияние солнца. Если уж говорить, то только как о далеком-далеком отсвете ("далеком-далеком" произносится подчеркнуто медленно, в растяжку, в разрядку). Будьте осторожны в отношении Пушкина, избегайте прямых подобострастных сравнений, покорнейше благодарю.     Читать дальше было трудно, почти невозможно. После внушительного перерыва, занятого монологом Ахматовой о Пушкине, я с грехом пополам дочитал свою статью, которую, придя домой, начал расшвыривать и марать.     Круг поэтов, имена которых всего чаще фигурировали в разговорах Анны Ахматовой, был невелик. Анненский, Гумилев, Мандельштам, Пастернак, Петровых. Пожалуй, чаще других - Мандельштам.     - Осип победил, - несколько раз она говорила мне и при мне.     - Что это означает?     - То, что без чужой помощи, не прилагая никаких усилий, кроме тех, что пошли на написание стихов, он победил. Все было против него, но он победил.     Довольно хорошо знала Анна Андреевна тексты Мандельштама. Если в чем-либо сомневалась, неизменно обращалась к Николаю Ивановичу Харджиеву. И он быстро, с педантичной полнотой давал ответ.     В 1964 году во Всероссийском театральном обществе удалось осуществить то, что на протяжении многих лет не удавалось осуществить в Союзе писателей. Было положено начало "Устной библиотеке поэта". Среди задач этой необычной библиотеки была и такая: показать слушателям то, что скрыто в запасниках современной поэзии.     Первым выпуском был Арсений Тарковский, известный в узких кругах как оригинальный поэт, хотя и широко прославленный, как переводчик и отец кинорежиссера.     Одним из ранних выпусков нашей библиотеки стал выпуск "говорящей книги" Семена Липкина. Это сделано по подсказке Анны Андреевны и с ее благословения. Переведший множество книг, в основном поэтов Востока, создавший неповторимый по силе и красоте перевод калмыцкого эпоса "Джангар", о котором с восторгом отзывалась Марина Цветаева, этот поэт оставался грамотой за семью печатями. Его оригинальные стихи в малом количестве напечатал А.Твардовский в "Новом мире", они вышли двумя книжками в сильно урезанном виде в издательстве "Советский писатель". Важно было показать хотя бы небольшому числу слушателей этого глубокого и оригинального мастера.     На вечере присутствовала Анна Андреевна Ахматова. Она скромно сидела в стороне, ее скоро все узнали и не сводили с нее глаз. Но в выражении лица ее было: "Не занимайтесь мной, будем слушать поэта".     Вступительное слово сделал Борис Слуцкий. Вечер прошел на славу, и Анна Андреевна тихо сказала мне об этом, и благословила наши выпуски "Устной библиотеки поэта".     В 1964 году отмечалось 75-летие со дня рождения Анны Андреевны Ахматовой. Она получила немало приветствий, самых неожиданных. Приветствия посыпались по разным адресам. На мой адрес пришло приветствие из Калифорнии от архиепископа Сан-Францисского Иоанна (князь Иван Шаховской). Задолго до того он откликнулся на мою статью "Страна русской поэзии", мы стали переписываться. В телеграмме, посланной мне для Ахматовой, говорится: "Мои глубокие и сердечные поздравления к Вашему семидесятипятилетнему юбилею, Вам и русской литературе, знаменующим долготу преданного служения русским людям и прекрасному русскому языку. Да благословит Бог Вашу жизнь, Вашего сына и вашу деятельность". Подписана телеграмма литературным именем - Странник.     Задолго до выхода книги "Бег времени", суперобложка которой украшена рисунком Модильяни, я спросил Анну Андреевну:     - Существует лишь один этот рисунок - ваш портрет, сделанный Модильяни, или их больше?     - Было около двадцати.     - А где остальные?     Отвечает не сразу. Отвечает спокойно:     - Остальные выкурили солдаты в Царском Селе во время гражданской войны...     Анна Андреевна была у нас в гостях на улице Черняховского. Привез ее Анатолий Найман. Привез и ушел. Потом обнаружилось, что он прождал ее во дворе. Около двух часов ходил взад и вперед.     Сама Анна Андреевна предложила прочитать новые строки. Мы просить не рискнули. После чтения сказала:     - Читать надо одно стихотворение. Если очень просят, - не более трех. Если настаивают и не отпускают - не более пяти. Все остальное это мучительство стихом.     Помню: в гостях у нас тогда был ученый химик Сергей Сергеевич Воюцкий, поклонник, знаток и истолкователь Гумилева и Ахматовой, с женой красавицей Асей, и поэт Яков Львович Белинский. По лицам гостей было видно их отношение к Ахматовой. Лица сияли. Чувствовалось, что и Ахматовой было приятно. Не потому ли в тот вечер она прочитала пять стихотворений, а потом сделала стихотворную запись в альбоме моей дочери.     Мне подарено фото с изображением странного стола в "Будке". На столе лежит рукопись, на которой Анна Андреевна в моем экземпляре отметила: "1002 ночь".     - А что значит 1002 ночь?     - Хотя бы то, что она уже не 1001-ая...     Тогда же Анна Андреевна вписала в альбом моей дочери стихотворение "Услышишь гром и вспомнишь обо мне" ("Почти в альбом", "Трилистник московский"). Услышишь гром и вспомнишь обо мне, Подумаешь: она грозы желала. Полоска неба будет твердо-алой, А сердце будет, как тогда, - в огне. Случится это в тот московский день, Когда я город навсегда покину И устремлюсь к желанному притину, Свою меж вас еще оставив тень.     Строки идут по странице, вздымаясь кверху. Под стихотворением сказано: "без даты".     В одно из посещений "Будки" Анна Андреевна показала экземпляр моей книги стихов "Светотень'" с отмеченными ею в оглавлении опусами. Взяла в руки, полистала и вслух прочитала стихотворение: "Лежат очки, а человека нет".     В "Будке" мы слушали отрывки из "Поэмы без героя", здесь был обещан новый список ее (старый у меня сохранился - рукопись, скатанная в трубку и перевязанная ленточкой).     Возникшую в Музее Маяковского на Таганке идею устроить вечер Анны Ахматовой долго обсуждали. Уместно? Своевременно? А не повредит ли это ей через десятилетие после доклада Жданова.     Анна Андреевна сказала мне:     - Я бы не хотела иметь отношение к этому вечеру. Даже не буду присутствовать на нем. Мне это тяжело. Хочу поручить этот вечер Виктору Максимовичу Жирмунскому и вам. Согласитесь?     - Для меня это большая честь.     Вечер был многолюдный. Не попавшие в зал заполнили двор. Из зала слова передавались стоящим во дворе. В атмосфере вечера было все: неловкость, непривычка, восторг, преданность, оглядка, ликование, заждавшаяся мольба о справедливости.     Тишина, безмолвие, немота, - одна из тем Ахматовой. Это даже не тема, а образ. Не образ, а скрытая мысль. Тишина - прибежище творящей души. Подчас последнее прибежище. Тишина у Ахматовой - не существительное, а глагол.     Реальность бытия с наибольшей полнотой проступает в безмолвии. Раскрыл уста - реальность почти исчезает, вовсе исчезает.     Слово - камень. "И упало каменное слово на мою еще живую грудь".     На одной из конференций, посвященных Анне Ахматовой, я услышал размышления на эту тему голландского филолога Кейса Верхейла. Его сообщение так и называлось: "Тишина у Анны Ахматовой". Мне этот доклад доставил истинное удовольствие. Кейс Верхейл произнес его на прекрасном русском языке, при этом стихи Анны Ахматовой он читал наизусть. Позднее профессор прислал мне оттиск своего сообщения и мне хочется привести отдельные строки из него.     "С некоторой долей преувеличения можно сказать, что наша главная идея заключается в том, что когда человек говорит, реальность перестает иметь место". - Это положение Кейса Верхейла заставляет задуматься. В нем скрыт глубокий смысл. Далее ученый не без основания замечает, что раннюю лирику Ахматовой "можно считать великолепным выполнением парадоксального завета тютчевского стихотворения "Silentium!": молчание в слове. В поздний период Ахматовой тишина, по мнению Кейса Верхейла "превращается в главную ее лирическую тему. Тишина становится источником ее понимания жизни". Цикл стихов о фашистских бомбардировках в Западной Европе (начало Второй мировой войны), т.е. о самых сильных и страшных звуках, явившихся человечеству только с нашим веком, открывается стихотворением, в котором есть такие строки: И тихо, так, Господи, тихо, Что слышно, как время идет.     Потом окажется не идет, - бежит. Бег времени. И "страшнее всякой катастрофы последующая за ней тишина".     Даря книгу "Стихотворения" (1956) - первую после доклада Жданова, после "мертвой полосы" и годов презрения, Анна Андреевна говорит:     - На бумаге восемнадцатого века я сделаю в вашем экземпляре необходимые вклейки. Вот, к примеру, стихотворение "Музыка". Строки, которые наскоро пришлось вписать, надо забыть. Они здесь есть...     Анна Андреевна указательный палец положила на строку, заслонив ее от меня, и сказала:     - Прошу их впредь читать так:     Когда последний друг отвел глаза,     Она была со мной в моей могиле.     - Вы же знаете, что редактировал книгу А.Сурков. Но его ругать не надо, он по-своему защитил книгу.     - Алексей Александрович на запятках вашей кареты намеревается проскочить в вечность... - говорю я.     Анна Андреевна смотрит на меня пристально и после паузы отвечает:     - Изволите изъясняться афоризмами? Едко!     В 1959 году еще продолжалось неловкое, нет, постыдное замалчивание живого поэта. Наконец, вышла книга - скупая, процеженная, "красненькая", - как ее называли по цвету обложки.     Я написал об этой книге статью, о которой сказано выше. Напомню и добавлю. Отнес ее к главному редактору "Литературной газеты" С.С. Смирнову. Он одобрил.     В ту пору, когда статьи мои появлялись, еще существовала инерция ждановского подхода к Анне Ахматовой. В моей рецензии есть вписанные мне людьми из " Литгазеты" деревянные и чугунные фразы, есть кричащие пустоты, образованные цензурой. Но при всем при том это была первая попытка простоя разговорной речи без окриков и проработки обратиться к живой Анне Андреевне Ахматовой.     Позволю себе привести рецензию (ее начало) в том виде, в каком она была напечатана в июне 1958 года.     "...Невозможно жить без солнца телу и душе без песни" - эти слова принадлежат Анне Ахматовой, книга которой вышла в свет в Гослитиздате. Первые произведения небольшой по размеру книги этой помечены 1909 годом. Стало быть, перед нами полувековой творческий путь.     Читатель помнит давние книги Анны Ахматовой - "Вечер", "Четки", "Белая стая". Отличающиеся изяществом и лаконизмом, они оставляли читателя в замкнутом мире чувствований, излюбленном бардами декаданса, далеком от революционных бурь эпохи. Ручей ахматовской поэзии долгие годы не мог найти пути к реке народной жизни".     Вынужден остановиться и сказать, что слова "о замкнутом мире чувствований, излюбленном бардами декаденса и далеком от революционых бурь" - реальная "помощь" редакции. Покойный М.М.Кузнецов - известный литературовед, вместе с которым мы учились в ИФЛИ, объяснил мне этот пассаж таким образом. Перед публикацией моей рецензии совещалась редколлегия. За статью были М.Кузнецов и Ю.Бондарев, против нее высказались Е.Сурков и Б.Галин. Редактор газеты С.С.Смирнов с версткой номера поехал на прием в ЦК к Е.А. Фурцевой, которая в ту пору занималась по поручению Политбюро вопросами литературы.     - Ну, теперь, перекрестясь, пойду к Екатерине Алексеевне, - сказал С.С.Смирнов.     Она дала добро: печатать. То ли помогла женская солидарность, то ли проявилось чувство неловкости. Но добавила: хорошо бы упомянуть о декаденстве. Редакция охотно пошла ей навстречу.     Статья появилась. Первой позвонила Мария Сергеевна Петровых:     - По случайности я оказалась днем на главном телеграфе. Корреспонденты иностранных газет, как мне сказали, одну за другой передали телеграммы о пересмотре отношения большевиков к Ахматовой.     При встрече в Переделкино Пастернак сказал мне:     - Каждый из нас намеревался совершить такое доброе дело для Анны Андреевны. Вы его совершили и должны испытывать удовлетворение. Это смело и благородно, это не забудется.     Липкин, показавший Ахматовой текст моей статьи до ее напечатания, спустя недели две сообщил, что ему звонил Василий Семенович Гроссман по поводу той же статьи и отозвался о ней очень одобрительно и был обрадован самой возможностью ее печатания в ту пору. Это все приятно вспомнить. И добавить: после этой рецензии было немало чужих и моих статей, но этот небольшой опус оказался главным, нарушившим заговор молчания. "Прорывом блокады" назвала его сама Анна Андреевна.     Моя рецензия продолжается: "Но не правы те, кто думает, что на этих первых книгах творчество поэтессы остановилось.     Работа Анны Ахматовой никогда не прекращалось. Об этом говорит рецензируемая книга.     Среди многих других у Анны Ахматовой есть образы, которые встречаются особенно часто: ива и аллея. Ива, давшая название целой книге стихов, явилась из русской сказки и песни "Ива, дерево русалок"). Аллея - проложенный человеком путь сквозь природу, - аллея Царскосельского, Пушкинского, широкошумного сада. Она пролегла через все стихи поэтессы - от ранних до сегодняшних. Но вглядитесь: как изменилась трактовка образов, как наполнились они новым содержанием! Как пейзажная зарисовка ушла на второй план, выдвинув на первый образное раскрытие темы России, ее "минут роковых", бытия природы и человека.     В четырех - восьми - двенадцати строках Анна Ахматова умеет сказать многое. Это разговор, при начале и конце которого мы, читатели, как бы не присутствуем. Мы слышим самую напряженную, самую существенную часть разговора и без дополнительных слов догадываемся о ее сути и смысле, о ее начале и конце. Это драматический отрывок без экспозиции и эпилога - образно-композиционный прием, как бы отвоеванный поэзией у прозы. Разработанный в лирических миниатюрах Анны Ахматовой, он поздней появился не только у наших лириков, но и у новеллистов.     Сказать о том, что одни образы у Анны Ахматовой встречаются чаще, чем другие, значит почти ничего не сказать. Надо увидеть, как меняются они с годами. Вот ива 1944 года. А вы, мои друзья последнего призыва! Чтоб вас оплакивать, мне жизнь сохранена. Над вашей памятью не стыть плакучей ивой, А крикнуть на весь мир все ваши имена!     Характерно самое обращение поэтессы не к одному человеку, как было встарь, а к "друзьям последнего призыва". Мы узнаем знакомый лирический почерк, знакомую ахматовскую интонацию, и все же в стихах поэтессы последнего времени появились отсутствовавшие прежде качества.     О старых книгах Анны Ахматовой писалось много. О новых стихах следует сказать здесь особо.     Отечественная война, блокада Ленинграда, Средняя Азия, борьба за мир - все это властно вошло в стихи Анны Ахматовой. У меня нет желания приписывать теме, как таковой, магические свойства. Легкомысленно утверждать, будто, прикоснувшись к новой теме, можно сразу же преобразиться. Нет, без душевного перевооружения, без длительной работы мысли и чувства, без многочисленных опытов, удачных и неудачных, находок и провалов - перехода в новое качество не бывает.     Поэтесса долго вела свой лирический монолог. Если он порой и переходил в диалог, то главным образом в любовной лирике. В стихах последних полутора десятилетий, в скупых, но выразительных строках поэтессы слышится прежде всего диалог. Это разговор с современниками. И - еще. Время присутствует уже не только как дата под стихами. Оно входит в заголовок, в суть и плоть образов самой вещи. Если это послевоенная пора, то с недвусмысленной точностью: "Прошло пять лет, - и залечила раны, жестокой нанесенной войной, страна моя, и русские поляны опять полны студеной тишиной". Дело не в цифрах, не в календаре, не в дате, а в мете времени, в глубинной ее передаче, присущей нынешним стихам Анны Ахматовой.     Когда читаешь книгу Анны Ахматовой в хронологической последовательности (а в настоящем издании впервые соблюден этот верный принцип), то видишь, что это лирика преодоления одиночества, исповедь дочери века, понявшей, что путь одиночества и изоляции ведет художника к тяжелой драме.     С берега залива, где Лермонтов наблюдал "парус одинокий" и где ныне расположен приморский парк Победы, любуется поэтесса десятками "белокрылых, легких яхт", которые "на воде тешатся". Этот образ-воспоминание, с моей точки зрения, имеет силу символа. Да и сама Анна Ахматова подчеркивает глубинный смысл сопоставления: Еще недавно плоская коса, черневшая уныло в невской дельте, как при Петре, - была покрыта мхом и ледяною пеною омыта.     Здесь в прошлом скучали "две-три плакучие ивы" и рыбацкая ладья "в песке прибрежном грустно догнивала". А после войны - и тут голос автора восходит к высоким нотам - ...ранним утром вышли ленинградцы бесчисленными толпами на взморье. И каждый посадил по деревцу на той косе, и топкой и пустынной, на память о великом Дне Победы. И вот сегодня - это светлый сад, привольный, ясный, под огромным небом...     Анна Ахматова не отказалась ни от своей поэтики, ни от своей интонации. Знакомые образы по-новому убедительны в ее стихах. Они чудесно преобразились и обновились. В то время как эпигоны превращают крайности литературных школ в догматы и застывают в них, творцы оставляют прошлое и следуют своим путем дальше. Анна Ахматова принадлежит к числу творцов русской поэзии. Можно говорить о сложности и напряженности ее большого творческого пути. Но не замечать того, что это путь, - нельзя. По мере своих сил поэтесса стремилась найти путь к новому читателю. Это путь к современности, а не прочь от нее.     Помимо оригинальных стихов поэтессы, в книге помещены ее переводы из китайских, корейских, французских, осетинских, еврейских, румынских и бенгальских поэтов. Эта талантливая и благородная работа Анны Ахматовой уже в какой-то степени оценена и служит делу сближения народов и культур.     Жаль, что многие интересные и выдержавшие испытание временем стихи Анны Ахматовой не вошли в эту книгу. Но хорошо все же, что она издана. Читатель будет надеяться на новую встречу со стихами поэтессы".     Последовала телеграмма на мое имя:     "Сердечно благодарю письмо статья совсем хорошая привет Ахматова".     Через некоторое время, после новой статьи, в которой о поэте сказано более распространенно: "Статья понравилась благодарю за Анненского привет Ахматова".     Это характерно для Анны Андреевны. Благородство диктовало ей благодарность не за себя, а за своего обойденного молчанием учителя Иннокентия Федоровича Анненского.     Позднее исследователи нашли (Ахматовский фонд, ед. хр. 108, лист 18) такую запись:     "Сегодня 1 февраля 1963 (г) вышел номер "Литературной России" со статьей Озерова "Тайны ремесла". Прошло около сорока лет с тех пор, как я читала о себе (самую) обыкновенную критическую статью".     Умные люди мне объяснили, что "обыкновенную" здесь означает: без традиционной ругани, без привычного поношения.     Первая книга Анны Ахматовой "Вечер" вышла в 1912 году, в пору, когда имя Блока было широко известно и любимо. Блок - старший. Блок - лидер символистов, которых акмеисты (круг Ахматовой) будут преодолевать ("Преодолевшие символизм" - работа В.М.Жирмунского). Преодолевать или отрицать, - и то и другое.     Рисунок отношений Блока и Ахматовой, достаточно сложный, воссоздан в блестящей работе В.М.Жирмунского "Анна Ахматова и Александр Блок". Нет необходимости повторять или варьировать положения этой работы. Тем более, что на эту тему писали и Д.Максимов, и Ю.Лотман, и К.Чуковский, и П.Громов, и некоторые другие. Но есть необходимость в частном дополнении к теме.     На моей памяти настойчивые, порой назойливые просьбы многих читателей и исследователей, обращенные к Анне Ахматовой, просьбы рассказать о Блоке. Некоторые из них были так недвусмысленны, что однажды Анна Андреевна сказала мне: "Да объясните же вы им, что я никогда не состояла в так называемом блоковском гареме".     "Воспоминание об Александре Блоке" - страницы, оставленные нам Анной Ахматовой и впервые опубликованные посмертно в двенадцатой книжке "Звезды" за 1967 год. Как известно, эти воспоминания написаны в октябре 1965 года для передачи Ленинградской студии телевидения.     Достаточно беглого чтения этого очерка, чтобы почувствовать отношение Анны Ахматовой к великому (ее эпитет) поэту, который воспринимается ею "как памятник началу века". Натура достаточно сильная, она умела восхищаться наиболее достойными из своих старших и младших современников (назову Анненского, Мандельштама, Пастернака, Цветаеву, Маяковского, Хлебникова, Шенгели). Конечно, в этом ряду был Блок - одним из первых, наряду с Анненским, которого Ахматова называла учителем (см. "А тот, кого учителем считаю").     Время от времени - при жизни Анны Андреевны Ахматовой и после ее кончины - возникают недоуменные вопросы, касающиеся ее отношения к Александру Блоку. На один из таких вопросов постараюсь ответить.     В самом начале шестидесятых годов мой ленинградский знакомый позвонил мне и передан привет от Анны Андреевны Ахматовой. Это всегда было празднично - услышать ее или получить от нее привет. Вместе с тем мой знакомый сказал, что ему поручено показать мне несколько стихотворений, которые названы "Из новой книги". "Можете распоряжаться ими по своему усмотрению", - сказал знакомый. И добавил: "Анна Андреевна высказала пожелание, чтобы вы передали эти стихотворения в "Литературную газету".     29 октября 1960 года цикл стихотворений "Из новой книги" был напечатан, хотя и не в объеме, предложенном автором.     В этом цикле меня сейчас интересует такое стихотворение: И, в памяти черной пошарив, найдешь До самого локтя перчатки. И ночь Петербурга. И в сумраке лож Тот запах и душный, и сладкий. И ветер с залива. А там, между строк, Минуя и ахи и охи, Тебе улыбнется презрительно Блок - Трагический топор эпохи.     В собрании стихов ("Библиотека поэта", Большая серия 1976) это стихотворение с условной датой (1967?) стоит между двумя другими стихотворениями о Блоке: "Пора забыть верблюжий этот гам" (1944-1950) и "Он прав - опять фонарь, аптека" (7 июня 1946). По выходе номера "Литературной газеты" иные спрашивали, недоумевая: "Что это значит - трагический тенор эпохи!" Другие негодовали впрямую: "Как это можно - о Блоке! - трагический тенор эпохи".     При первой же встрече с Анной Андреевной Ахматовой у Ардовых на Ордынке встал между нами этот злополучный "трагический тенор". Я не возмущался, не протестовал. Мне хотелось понять - в чем дело.     И Анна Андреевна Ахматова, верная своему обычному немногословия, сказала мне: "Объясните им, что это не обывательское "душка-тенор"... - И после значительной паузы: "У Баха тенор поет Евангелиста..."     Дома я заглянул в книги о Бахе и узнал, что Евангелист (в "Страстях по Матфею") - партия тенора. Иисус - партия баса, ныне чаще ведомая баритоном. Так вот, думал я, как важно знать то, что имел в виду автор, создавая образ...     Вскоре после этого разговора, перечитывая Блока, я нашел в его цикле "Через двенадцать лет" строки: "И тенор пел на сцене гимны // безумным скрипкам и весне" (1910). По-новому открылись мне эти строки: тенор пел не романсы и арии, а гимны...     Спустя еще десять лет я получил от академика Виктора Максимовича Жирмунского ценный дар - его работу "Анна Ахматова и Александр Блок", уже упоминавшуюся мной, - оттиск из журнала "Русская литература".     В этой работе ученый касается и стихотворения о "трагическом теноре". Он объясняет его как психологически сниженный - как образ "героя своего времени". С одной стороны, это "памятник началу века", с другой - "трагический тенор" (согласно толкованию В.М.Жирмунского, "два диалектически взаимосвязанных аспекта образа Блока как человека-эпохи").     В той же работе ученый вспоминает о литературном вечере, на котором Ахматова и Блок выступали вместе. "Я взмолилась: "Александр Александрович, я не могу читать после вас". Он - с упреком - в ответ: "Анна Андреевна, мы не тенора". "Сравнение это, надолго запечатлевшееся в памяти, было, может быть, подхвачено через много лет в стихотворении, где Блок предстает как "трагический тенор эпохи", - пишет В.М.Жирмунский.     Вероятно, разгадка этого образа живо интересовала ученого. Да и не только его одного. Достаточно выразительное и многозначное определение...     Мелькала догадка о теноре у Баха, поющем Евангелиста, образа Христа у Блока. Мне нужен был совет В.М.Жирмунского. Он один только и мог его дать. Но я почему-то медлил. И эта медлительность оказалась - в который раз! - роковой. Вскоре В.М.Жирмунского не стало.     С каким опозданием я выполняю обещанное ему!     В предисловии к "Избранным трудам" В.М.Жирмунского академик Д.С.Лихачев пишет об авторе книги: "...будучи близко знакомым с А.А.Ахматовой в последние годы и постоянно пользуясь в своих работах устно сообщенными ею сведениями, он никогда не считал возможным ссылаться на слова, сказанные ему Ахматовой, а всегда подыскивал для них документальные подтверждения".     В этой заметке я ссылаюсь на слова Ахматовой, так как у меня (боюсь, что не только у меня) нет документальных подтверждений версии о "трагическом теноре" - Евангелисте. Но они были сказаны, и они равны, с моей точки зрения, документальному свидетельству. Во всяком случае они проливают свет на определение "трагический тенор эпохи", вызывавшее такие толки и кривотолки.     Заметил, что Анна Андреевна не любила телефонных разговоров. Если и говорила, то очень мало. Она была уверена, что письма подвергаются перлюстрации, а телефоны прослушиваются.     Звонок. Ахматова берет трубку, в которой торжествующе гудит голос Пастернака. Подтверждение того, что это он, происходит немедленно:     - Слушаю вас, Борис Леонидович.     Вскоре по смыслу разговора выясняется, что он не один, а с "другом наших друзей", женщиной.     - Буду рада видеть вас одного.     Кладет трубку и, после долгой паузы:     - Авантюристка!     Долгая пауза. С трудом переходим к другой теме. Это и не старо и не ново, Ничего нет сказочного тут. Как Отрепьева и Пугачева, Так меня тринадцать лет клянут. Неуклонно, тупо и жестоко, И неодолимо, как гранит, От Либавы до Владивостока Грозная анафема гремит.     Это стихи 1959 года. Надо вычесть 13 лет и мы получим все тот же 1946 год.     Старшие вспомнят, а молодые узнают строки из пресловутого доклада А.Жданова о журналах "Звезда" и "Ленинград" в сентябре 1946 года. Этот доклад перепечатывался сотни и тысячи раз, без конца звучал по радио, вдалбливался на пленумах, семинарах, симпозиумах, конференциях, студенты и аспиранты зазубривали его к экзаменам. Извольте, несколько фраз из этого дубового документа: "Не то монахиня, не то блудница, а вернее блудница и монахиня, у которой блуд смешан с молитвой... Такова Ахматова с ее маленькой, узкой личной жизнью, ничтожными переживаниями и религиозно-мистической эротикой... Ахматовская поэзия совершенно далека от народа... Что общего между этой поэзией, интересами нашего народа и государства? Ровным счетом ничего... Как можно отдать в ее руки воспитание нашей молодежи?!"     Сколько раз цитировали эти строки! Сколько было наговорено по этому поводу! Помню, как больно ранили они любителей поэзии да и вообще людей, ценящих живое слово художника. А эти сборища, писательские собрания, на которых клеймили, неистовствовали, попросту выносили вперед ногами живого человека. При полном молчании и преступном попустительстве битком набитых залов. Пресса выла и подвывала Жданову. Речь 1946 года не была дебютом Жданова. У него уже был опыт - в 1939 году он громил Мейерхольда столь же тупо и жестоко. Мы помним о настроениях тех лет, о том, что думали по поводу доклада Жданова и ныне отмененного Постановления ЦК в пору его яростного административно-приказного действия. Говорили друг с другом шепотом, веря в то, что с годами, нет, с десятилетиями все прояснится и станет на свое место.     Недавно я прочитал письмо художницы Е.Д.Ахвледиани. Все тот же злополучный 1946 год, 23 сентября. Вот строки из этого письма: "Ах, это постановление. Мне так больно за Ахматову, что я и описать вам не могу. Блудница! Монахиня! У которой блуд смешан с молитвой! Боже! Бред какой! С ума можно сойти... Ахматову!"     О, знала бы досточтимая Елена Ахвледиани, каким образом "блудница" и "монахиня" появилась в докладе Жданова! Злонамеренность и жестокая несправедливость этого доклада не уменьшилась бы, но выяснилось бы одно немаловажное обстоятельство. Референты, бывает, подводят своих шефов. Выдают чужую работу за свою. Леность ума и мошенство в их лукавом сочетании. О чем веду речь?     В 1923 году тончайший и эрудированнейший Борис Михайлович Эйхенбаум издал книгу "Анна Ахматова" (опыт анализа). Это глубокое исследование раннего периода творчества поэта, первого десятилетия деятельности. В дальнейшем при разносе и разгроме ОПОЯЗа (Общество изучения поэтического языка), при разносе и разгроме так называемых "формалистов", подвергается длительной критике (точнее - разносу) и Б.М.Эйхенбаум. Но молодцы-референты не погнушались взять из книги разгромленного "формалиста" понадобившиеся для их шефа строки.     В заключительной части своей книги Анне Ахматовой Б.М.Эйхенбаум анализирует стиль поэта, его языковые средства, образный строй. Так, он утверждает, речь витийственная, церковно-библейская у Анны Ахматовой вступила в сочетание с разговорной и даже частушечной речью. Приведя пример из поэта ("Как будто копил приметы..."), исследователь далее замечает: "Тут уж начинает складываться парадоксальный своей двойственностью (вернее - оксюморонностыо) образ героини - не то "блудницы" с дурными страстями, не то нищей монахини, которая может вымолить у бога прощенье". Речь идет о характере словаря, об его слоях. Референты Жданова подсунули ему "блудницу" и "монахиню" в непонятом ими значении, перенесли их из стилистики в политику.     Частная собственность (в том числе на мысли, идеи, тексты) уничтожена. Можно красть, пардон, - брать.     Редки на нашей земле долгожители. Прежде всего это относится к поэтам. Доживи Анна Ахматова до своего столетия, она узнала бы, что в конце 1988 года Постановление о журналах "Звезда" и "Ленинград" отменено, как ошибочное, что зубодробительная критика, критика на вынос признана вредоносной. Узнала бы Анна Ахматова и об отмене правовых актов, связанных с увековечением памяти А.Жданова, присвоенное городам, районам, поселкам, улицам, предприятиям, колхозам, воинским частям, школам, техникумам, профессионально-техническим училищам. Город Мариуполь и Ленинградский Государственный университет освобождены от насильно навязанного им имени А.Жданова. Не узнала Анна Ахматова об этом, но узнали это ее младшие современники, молодые поколения, радостно встречающие восстановление исторической справедливости. За это - за восстановление исторической справедливости ратовали сотни, тысячи, десятки тысяч людей все годы, последовавшие после смерти Анны Ахматовой. При ее жизни это были считанные единицы.     Простите, мне придется сказать о себе. Я писал об Ахматовой при ее жизни. Несколько раз. Всего более Анна Андреевна ценила статью, которая выше приведена целиком.     Единицы добивались справедливости, потому что они верили в нее. Тогда, хриплым полушепотом, простуженная Фаина Раневская сказала мне:     - Не отчаивайтесь, Вы еще сможете дожить, а нас это свалит. Нахлебались...     Фаина Георгиевна при всей своей деликатности любила крепкое русское словцо. Я его не привожу, полагаюсь на догадку и познания читателей.     Гибельное значение доклад Жданова имел не только для А.А. Ахматовой и М.М.Зощенко, ускоривший их смерть, но и для всей литературы. Кампанию борьбы на уничтожение двух крупнейших художников слова распространили на всю литературу. В областях и краях всего Советского Союза по указке Жданова и его клевретов стали выискивать местных Ахматовых и Зощенко. Если схожих не было, их назначали. Мой институтский друг, романист, собиратель и истолкователь сказов ивановских текстильщиков ("Миткалевая метель", "Серебряная пряжа" и др.) Михаил Харлампиевич Кочнев рассказывал мне как он получил разнарядку: в рабочем краю, среди ивановских писателей выискать свою Ахматову и своего Зощенко. М.Х.Кочнев как мог отбивался от этого поручения, тянул, медлил. Но ему "подсказали" как надо поступить. На роль местной Ахматовой был назначен Дмитрий Николаевич Семеновский. Ничего более нелепого и глупого, а точнее - преступного нельзя было придумать.     В ивановской газете "Ленинец" (22 июля 1951 года) появилась статья без подписи, т.е. редакционная. "Полюбить людей, их труд. Об идейных пороках некоторых произведений Д. Семеновского". В этой статье речь идет о книге "Радуга", вышедшей в 1948 году уже после рокового "Постановления". Статья недостойна цитирования. Любая книга не может стоять вне критики. Но здесь не критика, а придирки, ехидство, шельмование, никакого отношения не имеющие к существу книги.     Хочу напомнить читателю о Дмитрии Семеновском. Сожалею, что об этом самобытном лирике у нас знают до обидного мало. Теплые отзывы Блока и Есенина о Семеновском забыты. Забыто и отцовское отношение Горького к молодому человеку из Иваново-Вознесенска. Книги Семеновского выходили под редакцией и с предисловиями Горького. Именно Горький определил поэта из текстильного края в Народный институт Шанявского, где произошла встреча Семеновского с Есениным. Скромность взыскательного художника продиктовала Семеновскому афоризм: "Мой песенный подвиг безвестен". Горького эти слова заставили сказать: "К сожалению потому, что это - "правда несправедливости".     Поэт на войне потерял единственного сына. Наложенная на него в 1947 году кара - обвинение в "ахматовщине" вывела его из строя. Я был в переписке с Дмитрием Николаевичем и знаю обо всем этом не с чужих слов.     Скажу и о другом прекрасном нашем лирике.     В годы после войны я встречался с Павлом Николаевичем Шубиным, с которым познакомился еще в 1939 году. Мы читали друг другу стихи, делились впечатлениями и раздумиями. Павел Шубин гордился подаренной ему Анной Ахматовой книгой с надписью: "Поэту от поэта". Когда начались гонения на Ахматову и на Зощенко, когда ширился круг этих гонимых во всех концах Советского Союза, Павла Шубина одолевало отчаяние, мы шепотом, похожим на стон, говорили на "эти темы", изо всех сил пытаясь защитить лирику, лирику, как единственное прибежище "тайной свободы".     Однажды Шубин поднял над головой свои крепкие кулаки, сжал зубы так, что желваки заиграли и сказал на выдохе:     - Больше не могу терпеть. Все!     Человек задыхался. "Отсутствие воздуха" - это Блок о Пушкине, о причинах его гибели. В отчаянии Шубин доканывал себя - пил мертвую.     В самый тяжелый момент разбушевавшейся ждановщины Павел Николаевич Шубин в конце 1946 года послал Анне Андреевне Ахматовой письмо. Оно, к сожалению, не найдено, но в памяти семьи сохранилась одна фраза из этого письма. Ее запомнили, как стихи:     "Скоро наступит время и несчастная эта страна будет на коленях просить у вас прощения".     Не все молчали да помалкивали.     Напомню, что Павел Шубин умер в 1952 году, надломленный и унесший в могилу многие свои замыслы.     Далекая-близкая Сибирь. И до нее докатились волны ждановщины, истерические сигналы об ахматовско-зощенковской опасности в нашей литературе. Не только докатились, но и стали бушевать с той же силой, что и в серединной России, в Ленинграде, во всех республиках, краях, областях.     Долгая дружба и переписка связывала меня с новосибирской поэтессой Елизаветой Стюарт. Ее исторически-знатная фамилия и благородная деятельность отлично подошли для данного случая. А что касается поэзии, то какая в сущности разница, все можно подверстать под "ахматовщину". Тем более женщина. Философское раздумье - пожалуйста. Пейзаж - хорошо. Потихоньку, полегоньку, по разнарядке.     Я перечитал нашу с Елизаветой Стюарт переписку, затребовал материалы периода ждановщины (журналы, газеты, стенограммы). Читать это невозможно. Чуткая к малейшим проявлениям жизни поэтесса подверглась озлобленной критике.     "Главное в стихах Стюарт - пессимизм". Где они его взяли? Такие вопросы в ту пору задавать не полагалось. Полагалось признавать свои ошибки, выслушивать упреки, что эти признания явно недостаточны и каяться, каяться, каяться.     Из рассказов покойной Елизаветы Константиновны и ныне здравствующей ее дочери Антонины Евгеньевны, из прессы и стенограммы того времени пытаюсь восстановить "картину".     "...я доволен, что у нас в Сибири нет ахматовых и зощенко. Но подголоски есть" (Н.Алексеев). "Стюарт все еще держится на своих прежних позициях, а если изредка отходит от них, то это не совсем искренне... Она никак не хочет окончательно расстаться со своими мещанским, комнатным мирком". (И.Ветлугин).     Стюарт советовали:     - Переходи на прозу, человеком будешь.     И под прессом "общественности" она отвечала:     - Я решила быть человеком и перейду на прозу.     Как не почувствовать иронию в ее словах.     Комсомольский поэт А.Жаров обвинил Е.Стюарт в "ахматовщине". Такова была целевая установка. Е.Стюарт любила Ахматову, но не следовала ей: у нее другие истоки. Стюарт заставили ответить: "Что касается рецензии т. Жарова, то, правильно критикуя меня, он совершенно неверно связывает мою ошибку с влиянием Ахматовой. Это не верно и принять это нельзя". Ответ поэтессы признали "недостаточно искренним".     Вспоминая разговоры с Е.К.Стюарт и ее дочерью, читая материалы тех лет, я испытывал тягостное чувство. Сколько зря потраченных сил, потраченных на что? На ложь, лицемерие, ханжество. Сколько нетворческого, бездарного и губительного для людей в этой атмосфере недоверия, подозрительности.     Писателям выламывали руки, искривляли их судьбу. Лирика как таковая подвергалась травле во всех концах Советского Союза. Ждановщина была губительна для Ахматовой и Зощенко. Это верно. Но сейчас становится для всех очевидным, что она была губительна для всей литературы в целом. И последствия ее сказались на всем ее развитии.     Отвлекся я от личности и судьбы Анны Ахматовой и рассказал о некоторых ее современниках с целью показать размеры и последствия ждановщины. Это позволяет мне вернуться к теме и сделать важные выводы.     Ахматова - духовное противостояние деспотии. Невиданная в истории мировой литературы долговременная дуэль. Вооруженный до зубов Жданов и безоружная, незащищенная, бедствующая интеллигентная женщина, олицетворение России. Одна. Одно впечатлительное и легко ранимое сердце. Она не поддерживала разговоры на сугубо злободневные политические темы. Если они происходили при ней, молчала. Но всей своей жизнью, всем своим творческим поведением показывала враждебность к тирании Сталина и его клевретов, ко всякому насилию. Говорила на эти темы редко, как бы вскользь. Ее противостояние было длительным и основательным. Противостояние и долготерпение поддерживали друг друга.     Вручая мне фото начала 1946 года (Ахматова в черном платье, на плечи накинута белая шаль - вечер в Колонном Зале), Анна Андреевна произнесла, видимо, облюбованную ею фразу:     - Этот снимок называется "Ахматова зарабатывает Постановление..."     Сказано было с горькой улыбкой.     Тут же Анна Андреевна показала мне фото, сделанное в тот же вечер: Ахматова и Пастернак.     Оба снимка сейчас хорошо известны. Остался неизвестен короткий рассказ Анны Андреевны, поведанный мне в начале 60-х годов. Передаю его последовательно, не ручаясь за точность отдельных слов и выражений. В данном случае важна последовательность сообщенных фактов, мыслей, размышлений.     - Вы, вероятно, заметили, что в сборнике "Из шести книг", вышедшем в 1940 году, под стихотворениями отсутствуют даты.     Это была моя оплошность, отозвавшаяся роковым образом на моей судьбе. Сталин увидел эту книгу у дочери своей Светланы.     Листая эту книгу, он остановил свое внимание на стихотворении "Клевета". Если б под ним стояла действительная дата - 1921 год, он прошел бы мимо него, так как за этот год он не отвечает. Он считал себя, так сказать, ответственным за период начиная с 1924 года. Название и смысл стихотворения сразу же обратились против меня. Он запомнил это и при случае, уже в послевоенную пору, ответил Постановлением 1946 года об Ахматовой и Зощенко. Разработку "Клеветы" Сталин поручил другому лицу. Все остальное хорошо известно... Стихи надо датировать.     Таков рассказ Анны Андреевны Ахматовой. Позднее, уже не из ее уст, я услышал фразу, якобы сказанную Сталиным, когда он узнал о вечере в Колонном Зале в начале 1946 года:     - Кто организовал эти аплодисменты и это вставание?!     Имени Жданова не упоминала. Была удивлена, когда я сообщил ей, что слова из его доклада ("блудница" и "монахиня") были без упоминания извлечены из книги Б.Эйхенбаума (1923).     - Референты подвели, - сказала.     Не впервые подводят. Определение реализма референты похитили у Дмитрия Петровича Мирского, из "Литературной энциклопедии".     - Чистая работа!     Никогда не слышал я из уст Анны Ахматовой жалоб. Защищая честь рабочего, постоянно мыслящего и творящего человека, она продиктовала мне (заглядывая в блокнот) краткий перечень ее созданий и список невышедших книг. Упомянула среди прочего несохранившуюся поэму "Русский Трианон" с оставшимися отрывками и напечатанным в книге 1946 года описанием парка. Этот ее перечень приведен в моей книге "Работа поэта" (1963).     Мысленно суммируя этот краткий перечень, за год до смерти Анна Ахматова скажет не без полемического пафоса: "Я не переставала писать стихи". Она не переставала писать стихи, хотя ее не печатали, особенно после речи Жданова (1946). Это наиболее трагический и наименее изученный период ее жизни.     Не называли камерной, комнатной, интимной, тихой, тишайшей. Даже такой человек, как Тынянов, говорил о "шепотной" Ахматовой. Этому отдали дань почти все, вплоть до Твардовского.     - Чем вы объясняете такое явление? - спрашивала Анна Андреевна, - выхожу к публике, читаю тихо, очень тихо, прекрасно слушают... Кто-то из зашедших в артистическую говорит "громкие стихи".     Неожиданно, для связи с предыдущей темой:     - Сейчас во владениях Мао Цзе Дуна меня и Зощенко проклинают, словно мы нанесли Китаю личное оскорбление. В чем дело? Там, говорят, культ Кочетова...     Камерная, интимная, тишайшая, как оказалось, выразила целую эпоху, громоносную эпоху. Когда погребают эпоху, Надгробный псалом не звучит.     После возвращения из ссылки больного поэта Самуила Галкина, Анна Андреевна посетила его. Не расспрашивала. Встретились так, будто и не расставались. Это был поступок. Больной поэт пришел к другому больному поэту. Оба опальные. Один поэт писал стихи на русском языке, другой на еврейском.     Ей сообщили, что в сильном подпитии видели Владимира Луговского, сидящего в канаве. Она не удивилась и не поддержала обвинительный тон информатора.     - Поэт даже сидя в канаве видит голубизну неба более полно и глубоко, чем все прочие.     Закончив чтение рукописи, я поднял голову и посмотрел на Анну Андреевну. Она тихо сказала:     - Вы сейчас подняли голову так, как это обычно делал Артур.     Я не спрашивал, о каком Артуре идет речь. Это несомненно Артур Сергеевич Лурье (1892-1966), друг молодой Ахматовой, неизвестный у нас композитор. Это полюса в жизни и творчестве Ахматовой, полоса, связанная с "'Бродячей собакой", Глебовой-Судейкиной, первыми книгами, попыткой создания либретто "по Блоку" на мотивы "Снежной маски" (рукопись не сохранилась).     Вероятно, с Артуром Лурье связан замысел балета "Снежная маска".     В "Поэме без героя" (часть вторая, "Решка") читаем: А во сне всё казалось, что это Я пишу для кого-то либретто, И отбоя от музыки нет.     Был вариант второй строки: "Я пишу для * * * либретто". Следовало бы - "для Артура". Умолчание объясняется тем, что имя Артура Сергеевича Лурье было запретным, - в 1922 году он уехал за границу. Не приходится удивляться, что в "Музыкальной энциклопедии" (1973-1982) о нем нет ни строки.     Окончивший Петербургскую консерваторию по классу композиции у Глазунова и по классу фортепьяно у Бариновой, ученицы Бузони, Лурье дружил с Блоком и Ахматовой, Кандинским и Мейерхольдом, Кусевицким и Кульбиным, Хлебниковым и Якуловым, Стравинским и Лившицем. До 1922 года - Россия, позднее Германия, Франция, Америка. Постоянное общение с кругами музыкантов, художников, писателей, журналистов, религиозных деятелей, философов. При сочинении симфоний, опер, романсов, - занятия живописью, музыкальной критикой, мемуаристикой. Артуру Лурье принадлежат оперы на пушкинские тексты: "Пир во время чумы" и "Арап Петра Великого". Я слышал много лестного об этих операх, но, увы, до сих пор мои музыкальные друзья не показывали мне их.     О незаслуженно забытом композиторе в недавнее время за рубежом напомнил известный скрипач Гидон Кремер. В России вышел в свет роман М.Кралина "Артур и Анна". Медленно пробуждается интерес к Артуру Лурье.     К "Десяти песням на слова Анны Ахматовой" добавились и другие сочинения, с нею связанные и написанные в разные годы: для голоса и фортепьяно, для чтения с женским хором, для двух певцов и английского рожка.     Наконец, в поздние годы (конец пятидесятых) Артур Лурье озвучил "Поэму без героя". В поэме спустя много лет снова встретились поэт и композитор.     В бумагах Анны Ахматовой остались несколько вариантов незавершенного либретто, задуманного вместе с Артуром Лурье балета "Снежная маска". Как известно, "Снежная маска" (в рукописи "Лирическая поэма") была написана Блоком в 1907 году под впечатлением встречи с актрисой Наталией Николаевной Волоховой. Образ этой женщины возникает также в цикле "Фаина'" и в драме "Песня судьбы", в прозе. В "Снежной маске" отразились впечатления "бумажного бала", маскарада, устроенного актрисами театра Комиссаржевской.     Блоковские образы снега, вьюги, сна, города, романтической любви, маскарада, сильно преображенные, составили основу либретто. Название "Снежная маска" - прекрасная находка для сочинителя либретто и композитора. В либретто включены реальность и видения, характеризующие Ахматову и ее "Поэму без героя" с Ольгой, Коломбиной, зеркалом, драгуном. В уцелевших набросках плана: "гости, Клюев и Есенин пляшут дикую, почти хлыстовскую, русскую", Хиромант или Распутин, "Призраки в вьюге". Важно замечание Ахматовой: (м.б., даже - Двенадцать Блока, но вдалеке и не реально).     Таким образом, либретто должно было включать в себя не только навеянное "Снежной маской", но и многое другое. В записи 1959 года: "Нет, это не 20-й год, а 41-й, началась первая бомбежка. Все давно умерли".     Замысел балетного либретто разрастался, наплывал на "Поэму без героя", на лирику, на другие замыслы. Это еще одно свидетельство напряженности творчества Ахматовой. Это ей принадлежат слова: "Успеть написать одну сотую того, что думается, было бы счастьем".     Мне ничего не известно о том, приступал ли Артур Лурье к работе над либретто и остались ли следы его попыток, или отрывки его высказываний. Композитор умер в Принстоне (США) в том же году, что и Анна Ахматова - 1966 (она в марте, он в октябре).     Рисуя портрет Анны Андреевны Ахматовой, надо помнить о воссоздании историко-культурного фона, важного для этого портрета. У Артура Лурье своя особая весьма существенная краска для этого фона.     Этот мой фрагмент об Артуре Лурье - беглое упоминание о нем вместе с тем напоминание. Хотелось бы написать о нем полнее. А все началось с нечаянно сорвавшегося с уст Анны Андреевны имени Артур.     Это сейчас в отношении Ахматовой звучит дико - "попутчица", "внутренняя эмигрантка", "идеологический враг", "блудница", "монахиня" и т.д. Но все это, услышанное в свое время и воспринятое как вызов, как осуждение, как знак остракизма, надо было пережить, пропустить через сердце. Жаловаться Анна Андреевна не хотела и не умела. Не желала об этом и говорить. В ее бумагах пока не нашли рассуждений на эти темы, "ответ на критики", как писали в прошлом веке. А стихи? Стихи вывели эти переживания на иную спираль. И упало каменное слово На мою еще живую грудь. Ничего, ведь я была готова, Справлюсь с этим как-нибудь У меня сегодня много дела: Надо память до конца убить, Надо, чтоб душа окаменела. Надо снова научиться жить.     Здесь, разумеется, не сказано, почему надо было "память до конца убить", зачем надо было желать, чтобы "душа окаменела". Но образы вобрали в себя реальность (приведенный отрывок вошел в "Реквием").     В природе лирического обобщения - безмерная вариационность жизни.     "Текст поэмы окончательный - ни добавлений, ни сокращений не предвидится" - читаю на последней странице подаренной мне машинописи "Поэмы без героя" ("9 января 1960 года" сказано наверху и "15 авг. 1960. Комарово" - внизу). Через два с лишним года (30 декабря 1962 года, Москва) я получил новую машинопись той же поэмы. Следовательно, текст 1960 года был не окончательный, велась дополнительная работа.     Снят эпиграф - девиз на гербе дома, в котором жила Анна Ахматова, когда начала писать поэму. Вместо эпиграфа из "Дон Жуана" Байрона дан другой эпиграф "С Татьяной нам не ворожить".     Сильно изменен конец первой главы. Было: Это все наплывает не сразу. Как одну музыкальную фразу, Слышу несколько сбивчивых слов... После - лестницы плоской ступени, Запах розы*, и в отдаленьи Ясный голос: "Я к смерти готов".     В машинописи 1962 года это же место читается по-другому: Это все наплывает не сразу. Как одну музыкальную фразу, Слышу шепот: "Прощай! Пора! Я оставлю тебя живою, Но ты будешь моей вдовою, Ты - голубка, солнце, сестра!" На площадке два слитые тени... После - лестницы плоской ступени. Вопль: "Не надо!" и в отдаленьи Чистый голос: Я к смерти готов".     Далее - добавленная реплика ("Факелы гаснут, потолок опускается..." и т.д.)     Далее - добавлена интермедия "Через площадку".     Глава вторая. Заменена начальная ремарка. Две короткие фразы ("С портрета сходит героиня" и т.д.) становятся описанием ("Спальня Героини" и т.д.).     Глава третья: В начальной ремарке вместо конечного слова "Развязка" дается фраза: "Ветер, не то вспоминая, не то пророчествуя - бормочет: "И все последующее ("Были святки, кострами согреты") становятся бормотаньем ветра.     Сильно изменена концовка второй главы, это требует особого анализа.     Дописана "глава четвертая и последняя".     В части второй (Решка) вместо семнадцати строф - двадцать одна с частными построчными исправлениями.     В части третьей (Эпилог) вместо эпиграфа из Пушкина дан эпиграф из Анненского. Пушкинский эпиграф перемещен к началу текста и добавлена начальная ремарка о белой ночи 24 июня 1942 г.     "Примечания" стали "Примечаниями редактора" и изменены коренным образом.     Сопоставление разных вариантов "Поэмы без героя" стало заманчивой и труднейшей областью ахматоведения: много сил и времени этому отдал В.Я.Виленкин, бросивший вызов и другим.     В наших беседах шла речь о многом, в том числе о Литве и литовской поэзии. Чаще других имен упоминалась Саломея Нерис, ранний период творчества которой благодатно сопрягается с творчеством Анны Ахматовой. Вероятно, этим и должно объясняться естественность звучания переводов Анны Ахматовой из Саломеи Нерис: "Летят журавли", "Я зацвету", "Любовь к родине", "Анемоны", "Когда земля пробуждается", "Буйствуйте, ветры!", "Когда я умру".     Переводила Анна Ахматова стихи Винцаса Миколайтиса-Путинаса. Обращают на себя внимание переводы стихотворений "Июль" и "Август". Та же естественность речи и прозрачность стиховой фактуры.     Нам дарован целый цикл переводов стихов Людмилы Малинаускайте-Эгле. Об этом следует рассказать особо.     Готовя для Большой серии "Библиотеки поэта" антологию "Литовские поэты XIX века" (она вышла в 1962 году), я пригласил Анну Андреевну участвовать в ней. Она сразу же дала согласие.     И добавила:     - Не обязательно подыскивать материал, близкий мне, похожий на то, что я сама пишу. Иногда далекое мне понятней я ближе. Странно? Надо проникать в оригинал, в несхожее с тобой, жить этим оригиналом, высветлять его, самому оставаясь в тени. Если не желать воспроизвести чужое, а внушать ему только свое, то надо писать собственные стихи.     Не ручаюсь за порядок слов, но смысл здесь передан верно. Ахматова не хотела рассматривать работу переводчика, как способ насаждать свои образы, свой образ мыслей.     Я передал Анне Андреевне цикл стихотворений Малинаускайте. К сроку переводы были мне вручены и, конечно, вошли в антологию. Они украсили ее.     Накануне войны, в 1940 году Анна Ахматова написала: Когда человек умирает, Изменяются его портреты.     Это верно. Изменившись, портреты обретают новый смысл и долго не дают воспоминаниям обрести подлинность. Проходит время. Прошедшее возвращается. Можно позволить себе кое-что воскресить на бумажном листе.     На чем основываются досужие мемуаристы-шалуны? На том, что они много видели. Видели да не увидели. Свою (а подчас и чужую) память они рассматривают, как почву для произрастания чахлых цветов их фантазии. Вот цветы Н.Н. Вот цветы М.М. Оставим эту флору и углубимся в стихи поэта, в них все сказано.     Какая нелепость! Записан день и месяц - 4.VI, но нет года. Беседа по телефону. Голос усталый, глуховатый, озабоченный. Приглашение придти к ней на Ордынку. Нюхает подаренные мной левкои.     Разговор о мемуарах Эренбурга, о тридцать седьмом годе. Предлагает тут же прочитать "Страницы из дневника" - о Мандельштаме.     - О нем пишут неверно. Чудак, хохолок, любитель Петрарки. И не видят поэта.     Прочитанное мне интересно. Анна Андреевна рассказывает о Мандельштаме. Устный портрет.     - Все это, Анна Андреевна, хорошо бы ввести в ваш очерк.     - Не обязательно.     Через несколько дней предлагает прочесть те же "Страницы из дневника", но уже с дополнениями.     - Теперь очень многие, а не только я один, узнают ценные подробности о Мандельштаме.     Молчит. Возможно, боится новых дополнений. У нее материалов о Мандельштаме на целый том. Анна Андреевна боялась многословия и суесловия.     У старых людей потребность в том, чтобы молодые время от времени описывали им значение их для истории. В этом нет ничего неестественного, ущербного или комического. Такая потребность у всех, проживших на этом свете семьдесят и более лет.     Прихожу к Анне Андреевне Ахматовой. Она с первых же слов торжественно жалуется:     - Мне вчера вернули мои стихи из редакции. Со мной обращаются как с сенной девкой.     - Что вы, Анна Андреевна! Как можно?     Она спокойно, не без интереса наблюдает за тем, как во мне нарастает возмущение. Молчит, чего-то ждет. Наконец говорю:     - Вам это показалось. Все смотрят на вас как на императрицу.     Поправляет шаль на плечах, поднимает голову, опускает веки. Приготовилась слушать. Я не заставляю себя долга ждать.     - Это не только мое мнение.     Не выдерживает: - А чье же еще?     - Большинства.     - Это ваша доброта так уверенно говорит о большинстве, о множестве.     - Могу назвать этих людей.     - Можно без имен, но в чем смысл их суждений?     - Они давно и прочно оставляют за вами первенство в современной поэзии.     Ничего не отвечает. Молча борется с недоверием. Слушает внимательно, несколько отрешенно. Чувствую, что могу долго продолжать в том же духе. Но в этом нет необходимости. Анна Андреевна пришла в себя. Она избыла свою досаду и взбодрилась.     - Не хотите ли прослушать несколько новых строк?     Читает из блокнота новое стихотворение.     Среди тайн, всю жизнь волновавших и привлекавших Анну Ахматову, был Пушкин.     Как Аллея Царскосельского, ныне Пушкинского, сада, проходит через всю жизнь Ахматовой образ Пушкина. От стихотворения 1911 года "Смуглый отрок бродил по аллеям" через стихи "Здесь Пушкина изгнанье началось" (1927), "Кто знает, что такое слава" (1943) и другие - к "Городу Пушкина" (1957). Так же и с прозой - статьи, эссе, записи.     Не раз убеждался, что у Анны Андреевны не только изящество и тонкость в манере письма, но и сильный аналитический ум, самостоятельная дума, и терпение, и воля. Это явлено в ее статьях. Это мне посчастливилось узнать, присутствуя на ее беседах с двумя академиками - В.М. Жирмунским и В.В.Виноградовым - раздельно. Это были не чувствительные вздохи о Пушкине, к которым подчас сводятся ему посвященные вечера и лекции, а серьезное собеседование равных или равновеликих. Все трое ценили и берегли слово. Оба академика тотчас же умолкали, как только начинала говорить Анна Андреевна. Не потому, конечно, умолкали, что говорила женщина. Они знали, кто говорит. Выношенные мысли, самостоятельность выводов, дар полемиста, подчас очень скрытного, это признавали многие из пушкинистов, в том числе такой сокрушительной эрудиции человек, как Б.В.Томашевский (на книге, подаренной А.А.Ахматовой, он сделал надпись: "Анне Андреевне Ахматовой - лучшему знатоку Пушкина. 30 декабря 1955 года).     Тайна Пушкина не давала покоя Анне Ахматовой - поэту и ученому. Она располагала огромным материалом, которым распоряжалась бережно и умно. Ее задача была снять с портрета Пушкина пыль десятилетий и освободить великого поэта от кривотолков, обретших живучесть и популярность.     "Слово о Пушкине" открывает серию ахматовских статей, подготовленных и изученных другом поэта и вдумчивым исследователем Эммой Григорьевной Герштейн. Именно ей принадлежит большая заслуга по подготовке книги статей и заметок Анны Ахматовой о Пушкине. Судьба этих статей моделирует судьбу автора. Анна Андреевна говорила мне не раз о том, что уже завершенная рукопись книги попала в беду: в новой квартире, которой Ахматова, в сущности, не пользовалась, прорвало трубу, и вода залила рукописи, в том числе книгу о Пушкине. Текст оказался размытым. Э.Г.Герштейн приводит свидетельство Ахматовой: две статьи "Пушкин и Мицкевич" и "Пушкин и Достоевский" готовились. В ноябре 1945 года после войны Ахматова сообщала в "Литературной газете": собирается книга заметок о Пушкине. Их всего двадцать пять. "Среди них и заметки о пушкинском самоповторении, и наблюдения за эпистолярным стилем Пушкина, и красочном эпитете у Пушкина". В 1959 году, как показывает Э.Г.Герштейн, было составлено аннотированное "Оглавление" заметок, теперь их было уже не 25, а около 50. Книга разнообразна и разнохарактерна: здесь и последняя сказка Пушкина, и его "Каменный гость", здесь "Пушкин и Невское взморье", и "Болдинская осень".     Открывает книгу "Слово о Пушкине". Оно должно было завершить работу "Гибель Пушкина", которую в поздние годы Анна Ахматова пересматривала. "Слово о Пушкине" является действительно новым словом о нем. Доселе говорилось (в том числе известным пушкинистом, автором книги "Дуэль и смерть Пушкина" П.Е. Щеголевым), что они - враги и так называемые друзья - сделали с Пушкиным. А теперь настала пора показать (у Ахматовой "громко сказать") о том, что он сделал с ними.     Сжатостью при остроте мысли, явной эпиграммностью отличается и "Слово о Пушкине". Две страницы, а материала на несколько докторских диссертаций. Здесь и любовь к Пушкину, и ненависть к его убийцам. Здесь догадка вдумчивого исследователя и пристрастие поэта, через десятилетия почувствовавшего боль и трагедию великого предшественника.     Злейшие враги Пушкина - голландский дипломат Геккерн, презренный Дантес, интриганка И. Полетика, царедворец Г. Строганов, жена министра иностранных дел при Николае М.Нессельроде и другие изучены Ахматовой с возможной полнотой. К ним добавлены так называемые друзья поэта, когда была найдена переписка Карамзиных. Изучавшиеся причины гибели поэта обрастали все новыми фактами. Их много. Они требовали от исследователя тщательности и вдумчивости, умения корректировать свои наблюдения и не спешить с выводами. Анна Ахматова умела не спешить или спешила медленно. И концепция гибели Пушкина и ее последствий четко, до лапидарности научной формулы ясно выражена в "Слове о Пушкине".     Это "Слово" - образец гневной инвективы и одновременно песнь в честь поэта победителя. Как стихотворение в прозе, это слово о Пушкине хочется заучить наизусть.     Саженец яблоньки получила Анна Андреевна в дар от Александра Прокофьева, тоже жителя Комарова. У Прокофьева был знатный сад. В этот год (не ведаю какой) случилась суровая зима. Сад Прокофьева заморозило, он погиб, выжил из этого сада только саженец, посланный в дар Ахматовой. Ею же все это рассказано мне.     Обычно изображают Анну Андреевну, - это справедливо, - серьезной, сосредоточенной, немногословной, погруженной в драму всего мира и отдельной души. Было бы, однако, упущением не сказать об ее чувстве юмора. Сатирическое она не только понимала, но и тянулась к нему. Достаточно вспомнить ее "Эпиграмму" (1958): Могла ли Биче**, словно Дант, творить, Или Лаура жар любви восславить? Я изучила женщин говорить... Но, боже, как их замолчать заставить!     Самый стиль лирики Анны Ахматовой с полным правом можно бы назвать эпиграмматическим в его старинном понимании.     На Ордынке, где Ахматова чаще всего находилась, приезжая в Москву к своему близкому другу Ольшевской, юмор и сатира были в чести. Муж Ольшевской писатель Ардов был неистощимым шутником. Я испытал на себе эти минуты и часы гомерического хохота, когда хочется крикнуть: "больше не могу, довольно, остановитесь!" Создавать атмосферу, в которой главенствует шутка, сарказм, насмешка, легко давалось Фаине Георгиевне Раневской.     Видел я Анну Андреевну улыбающейся и смеющейся. Чувствовалось, что это ей душевно необходимо. И сам я, грешным делом, пытался как мог ее развеселить. У меня было несколько уже порядком обкатанных устных рассказов, которые, время от времени, обновляя их, показывал Анне Андреевне. Это рассказы о Суркове, Симонове, Прокофьеве, Колосове, грузинском поэте-академике Сандро Эули и другие. Анна Андреевна смеялась, прикладывая иногда платочек к губам. Смех ее усиливался, когда собачка Ардовых начинала лаять, особенно в рассказе о Суркове.     - Не терпит насмешек над начальством, - объяснял это Ардов.     - То, что для нас насмешка, для собаки сочувствие, - добавляла Ахматова.     "Тайна" - нередкое слово в стихах и поэмах Анны Ахматовой. За этим словом скрыт далеко не мистический смысл. Тайна бытия. Тайна искусства. "Тайны ремесла" - цикл стихотворений.     В разговорах слово "тайна" - редкое. Но самый характер разговоров, их краткость, значительность, выношенность внушали мысль о тайне, как о самом явлении Анны Андреевны Ахматовой.     Чем чаще пишут о ней, как о человеке и поэте, тем большей тайной она остается. Но я предупреждаю вас, Что я живу в последний раз.     Что это - игра ума? Владение словом? Изящество? Тонкость? Глубина? Все вместе взятое. Для краткости это называют тайной.     Просит меня прочитать несколько последних строк из цикла написанных недавно.     Пауза, довольно долгая, автор чувствует неловкость, доходящую до стыда.     - У вас присутствует тайна. Не везде, но там, где присутствует, вы заставляете себя слушать. Это очень важно для поэзии...     Осмеливаюсь - спрашиваю:     - А что вы понимаете под тайной?     Пауза, похожая на бездну. На вопрос ответ нейтральный:     - Тайна очень важна, - спокойно отвечает Анна Андреевна. - Она всегда скрыта в глубинах, мы ее чувствуем, и она как бы освещает изнутри все стихотворение.     Она ценила меткие прозвища, мысли, умещавшиеся в несколько слов, эпиграмматические стрелы. Это черта ее человеческого и творческого облика, позволившая мне назвать стиль Анны Ахматовой эпиграмматическим. Я имею в виду не только нынешнее понимание эпиграммы, как лаконичного острословия, иронии, насмешки, но и античное понимание ее, как лапидарного высказывания.     Анна Андреевна одобрила то прозвище, которое дал я Нике Николаевне Глен - верному, молчаливому, исполнительному другу: "Лорд-хранитель печати'". Мы все трое переглянулись и понимающе засмеялись. Так случилось, что несколько раз кряду я по телефону или непосредственно - с глазу на глаз - передавал Анне Андреевне радующие ее сообщения, касающиеся судьбы ее произведений и откликов на них.     Она дала мне прозвище "несущий добрую весть". Еще живы люди, слышавшие это из ее уст.     В поздний час, "когда все позади - даже старость, и остались только дряхлость и смерть", как писала Анна Ахматова в одном из "листков из дневника", случалось говорить о следе, остающемся после ухода человека. Это были разговоры о третьих лицах, об известных личностях, умерших давно, след которых был виден даже всем школьникам. В этих разговорах при всей их философичности чувствовался личный корень, иначе и не могло быть.     Свою роль я видел в том, чтобы обожаемому мною поэту показать как велик его вклад в литературу, как прочно вошло его имя в сознание современников, в том числе и самых молодых. С переменным успехом пытался я создать образ поэта не только в моем понимании, а в представлении людей, далеких от литературы, - не пишущих, не сочиняющих, а только читающих и слушающих.     Последние десять-пятнадцать лет жизни Анны Андреевны добавили новые, дополнительные, можно сказать, окончательные черты к ее облику. Это облик поэта, не запятнавшего себя ни подобострастием, ни ложью, ни тщеславием. Напротив, Анна Андреевна воспринималась и воспринимается, как образ величия русской литературы, образ сопротивления тирании, ее жертва, выразитель исторической жизни XX века: "я была тогда с моим народом там, где мой народ, к несчастью, был".     Я называю это облик, другой скажет - образ, третий - характер. Голландский ахматовед Кейс Верхейл предлагает - персона, нечто среднее между личностью и театральной маской, - в то же время актерский и психологический термин.     Он пишет: "Я убежден, что Ахматова, подобно таким поэтам, как лорд Байрон или Маяковский, всю жизнь, и с годами все больше, создавала "персону" одновременно в своих стихотворениях и в том, что называется действительностью. Ее величие, вероятно, в том, что из своей персоны - и литературной и биографической - она сделала чистый символ, в конце концов страдальческий символ целого поколения и целого народа в несчастный период своей истории".     Термин "персона" можно было бы принять, если бы к нему не прилепили у нас многие дополнительные оттенки смысла, закрепленные в литературе и даже в самом русском языке.     Вспоминать, как это водится у пожилых и старых, не любила. "Вот в наше время..." "Знали бы вы, как мы жили, не то что нынешние..."     Ничего похожего. Эти интонации были чужды Анне Андреевне. Только подчас, и то к месту, и то к случаю, вспомнит, нет, скорей, напомнит себе и вам то прабабку-чингизитку, то бабку Анну, то Херсонес (была рада, когда в позднюю пору получила оттуда приветственное письмо от моряков). Кратко. Бегло. Даже нехотя.     - Напишите об этом? - спрашиваю.     - Что вы! Никогда.     Это в разговоре.     А в тетради так: "Людям моего поколения не грозит печальное возвращение - нам возвращаться некуда..."     Жизнь сама стала житием.     Николай Семенович Гумилев расстрелян. Его имя семь десятилетий запрещено упоминать. Сочинения не издаются.     Анна Андреевна проходит тернистый путь жизни и творчества.     Лев Николаевич Гумилев - сын А.А.Ахматовой и Н.С.Гумилева - прошел тюрьму и фронт. Находился в условиях, когда он не мог заниматься наукой. Но он стал крупным ученым.     Три связанные друг с другом судьбы - триединая судьба русских интеллигентов высокого склада.     В стихах и поэмах Анны Ахматовой исторические картины века, дневник женского сердца, исповедальные строки. Это суждение многих. И все же, передавая в дар книгу избранных стихов своих, Анна Андреевна говорит, показывая на книгу тыльной стороной ладони:     - Тень от тени Ахматовой.     Фаина Георгиевна Раневская познакомила с доселе неизвестным мне стихотворением Анны Ахматовой. Это те, кто кричал: Варраву! Отпусти нам для праздника..." Те, Что велели Сократу отраву Пить в тюремной глухой тесноте. Им бы этот же вылить напиток В их невинно клевещущий рот, Этим милым любителям пыток, Знатокам в производстве сирот.     В одну из наших встреч с Анной Ахматовой (кажется это было в начале 60-х годов на Ордынке у Ардовых) я рассказал ей об одном моем потерянном произведении. Речь шла о драматической поэме "Смерть Паганини", которая была мне дорога: я вложил в нее то, что в годы молодости меня волновало в связи со стихией музыки, с темой творчества и одержимости, с размышлениями о судьбе художника.     - Зачем я говорю о своих потерях вам, так много терявшей?     - Тем более важно, вы обращаетесь по верному адресу, - был ответ Анны Андреевны.     После паузы она добавила (передаю последовательность мысли, а не последовательность слов):     - Соберите все, что помните из потерянного, подготовьте текст, даже неполный, даже отрывки. Приведите их в том виде, в каком помните. Ничего, что не будет цельности, что будут пропущены звенья. Цельность текста необязательна, может быть, и не нужна вовсе. В недосказанном есть своя загадка, а потому своя прелесть.     Я поступил так, как мне советовала Анна Андреевна, и убедился в ее правоте. В моей книге "За кадром" (1978) можно найти две песни из трагедии "Смерть Паганини" ("С годами и дни обретают вес" и "Как я метался, бесился вначале").     Мои наблюдения таковы: в собрании стихов Анны Ахматовой отрывок означает и указание на больший по объему текст (существующий, скажем, в рукописи, забытый, полузабытый, подразумеваемый, задуманный) и некий жанр. Каков этот жанр? Поэт приводит не весь лирический монолог, а только часть его, важнейшую часть. Таковы стихотворения: "...И мне показалось, что это огни" (отточие и "И" в начале подчеркивают, что дается часть целого, отрывок). "О боже, за себя я все могу простить", "И вот одна осталась я" и другие.     Для русской поэзии это не новость. Такие "отрывки" найдем у Пушкина. Фрагмент у Тютчева (см. например, "И распростясь с тревогою житейской", или "И гроб опущен уж в могилу", или "И чувства нет в твоих очах") явление для него нередкое.     У Анны Ахматовой цикл "Шиповник цветет" имеет подзаголовок "Из сожженной тетради". Автор считает психологически важным указать на это. В "Веренице четверостиший" есть "отрывки", играющие роль "целого".     В умении записать самое существенное в лирическом высказывании, назвав это "отрывком" или придав ему характер отрывка, Анна Ахматова видит, возможно, высшее мастерство. В этом смысле любимые мною "Северные элегии" (их четыре и к ним есть два добавления) также созданы по типу монологических "отрывков". Есть смысл, не ставя знака равенства, сочетать поэтику отрывков у Анны Ахматовой с поэтикой афористичности или эпиграмматичности у нее же. Это все завязано в тугой узел.     Остается сказать, что в духе нашего века вешать на стены не только законченные картины, но и наброски, этюды, наметки. То, что оставалось раньше в мастерских, подлежит обозрению. Так во всех искусствах, включая и поэзию. Беглое, едва намеченное, недоговоренное. Вспомним название книги Эмиля Кроткого "Отрывки из ненаписанного".     Наиболее совершенное выражение жанра - "Непричесанные мысли" польского писателя Станислава Ежи Леца, книга века, безусловная классика.     Мысль доведена до предела остроты. Отрывок, равный целому, а, быть может, и превосходящий его.     Анна Андреевна говорит:     - Ничего, что не будет цельности, что будут пропущенные звенья. Цельность текста не обязательна, может быть, и не нужна вовсе...     Читатель уже знаком с этими словами Анны Ахматовой. Я решил повторить их здесь, на этой стадии развития нашей беседы с читателем. С Ахматовой вернулось к нам ощущение весомости строки. Отдельно взятой строки. Отторгнутой от остального текста. Каждая строка смотрится в тексте и смотрится особо. Смотрится в упор. В ней, отдельно взятой, чудодейственно отсвечивает весь текст. Есть три эпохи у воспоминаний.     Достаточно мне вычленить эту строку, обособить ее, чтоб вспомнился весь текст и определение этих трех эпох в стихотворении, которое сейчас составляет шестую из "Северных элегий".     Если строка из стихотворения "Есть три эпохи у воспоминаний" является его зачином, то строка "Отдавшую жизнь за единственный взгляд" завершает стихотворение "Лотова жена" (цикл "Библейские стихи"). И в первом и во втором случае строки эти воссоздают целое. Строка изымается из текста, чтобы приблизить текст.     Строки смотрятся отдельно, обособленно, являя собой одновременно и часть и целое. Иногда строка перестает быть частью и обретает смысл целого. Для Бога мертвых нет.     или: С неукротимой совестью своей     или: И ногу ножкой называть     или: Дымное исчадье полнолунья.     Эти разнохарактерные строки в одном случае - афоризмы, в другом - дневниковое признание, в третьем - рисунок пером на пушкинской рукописи, в четвертом - неподдающийся расшифровке образ.     Каждой строке (их можно привести множество) предшествует пауза, пауза наступает и после окончания строки. Строка существует то над бездной времени и пространства, то появляется огненным столпом на небе бумажного листа.     Изъятая из текста и представляющая его, строка как бы укрупняется, тяжелеет. Ее можно вставить в рамку или вырезать на камне. Моностих.     Строка многозначна. Мне ни к чему одические рати.     Первая строка стихотворения из цикла "Тайны ремесла". Внятно сказано о жанровых антипатиях - ода, одические рати. Вместе с тем: Ахматова корректирует наши речи о ней. Напоминает о том, что ей не нужны словословия. Для Ахматовой стихотворение - не слепая инертная масса слов, а живое восхождение по ступеням строк к сути. Быстро не взойдешь. Останавливаешься на каждой ступени. Иногда это две соседние ступени, две строки, связанные друг с другом. У Ахматовой есть стихотворение, так и названное "Двустишие" (1931): От других мне хвала - что зола, От тебя и хула - помада.     Обе строки кровно связаны, так же, как двустишие 1942 года: Если ты смерть - отчего же ты плачешь сама, Если ты радость - то радость такой не бывает.     В строке и в двустишии макетируются большие стихотворные формы Ахматовой - четырехстишия, восьмистишия, двенадцатистишия. Во всяком случае в одном двустишии определяется тема. Приближался не календарный - Настоящий Двадцатый Век.     или: Нечто прочнее на земле - печаль И долговечней - царственное слово.     Вернув нам ощущение весомости одностишия и двустишия, Ахматова приумножила богатство русской классики.     Остается добавить, что Ахматова творила в пору словесной и стиховой инфляции, продолжающейся доселе.     В поздние годы читатель стал для Анны Ахматовой реальностью. В цикл "Тайны ремесла" (1936-1959) включено стихотворение так и называющееся "Читатель". Наш век на земле быстротечен И тесен назначенный круг, А он неизменен и вечен Поэта неведомый друг.     - Поглядите! - Ахматова протягивает мне пачку открыток и писем. Я углубляюсь в их чтение. Анна Андреевна меня не торопит, видя, что мне это интересно. География этих писем очень пестра. Россия средней полосы, Кавказ, Сибирь, Средняя Азия, зарубежные страны.     Письмо из Нижнего Новгорода. От человека, который имя Анны Андреевны Ахматовой впервые услышал от преподавателя (он же - директор школы), упорно твердившего, - цитирую письмо: "Вы старая дама, ушедшая в воспоминания". Автор письма только недавно прочитал новые стихи Ахматовой и не согласился с мнением преподавателя, которое прежде принимал на веру. Стихи сами опровергли давнее суждение человека, плохо знавшего тексты писателя, о котором взялся судить по указке казенной прессы.     К.И.Чуковский получил письмо, переданное позднее Ахматовой. Девятиклассник из Лодейнопольского района: "...И последний вопрос. Скажите, пожалуйста, можно ли мне, школьнику, считать любимейшей поэтессой А.А.Ахматову. Так часто приходится до хрипоты в голосе, чуть не до слез, защищать ее стихи".     Студент-исландец купил в Рейкьявике антологию русской поэзии и прочитал в нем Ахматовское "О тебе вспоминаю так редко"... Стихи сразу же легли на душу: "Благодарен за те неоценимые богатства, которые Вы мне дали в нескольких строках".     Есть в Туркмении город Казанджик, что в переводе означает "котел ветров". Офицер, живущий в этом котле ветров, предполагает организовать в своей части вечера поэзии и хочет, чтобы на них "звучали и Ваши стихи" (обращение к поэту).     Пришел пакет из Севастопольского военно-морского училища: курсанты шлют привет и два стихотворных сборника "Море в сердцах" и ''Страницы боевой славы". Курсанты говорят в своем письме, что знают "У самого моря' - поэму Ахматовой и помнят ее героиню. Они много слышали о дикой босой девчонке с выгоревшими волосами, собиравшей на развалинах Херсонеса обломки мрамора с греческими надписями и дарившей их местному музею.     Прочитываю и другие письма. Их много. Они разные. Поднимаю голову и с опаской спрашиваю Анну Андреевну:     - Можно ли мне сделать выписки?     - А вы все возьмите себе...     Ахматова не любит копить книги, письма, вещи. Она легко расстается с ними. Привычка к постоянным потерям? Возможно. Но не только это. Есть и другая существенная черта характера. Бескорыстие Ахматовой огромно так же, как и интерес к людям. Она умеет слушать и сочувствовать.     Пора, давно пора сдать в архив версию об уединенной и обособленной Ахматовой. На протяжении всего времени вижу ее в окружении людей. Это "друзья последнего призыва": студенты и академики, учителя и солдаты, музыканты и физики.     Они приходят на десять минут и застревают на три-четыре часа. Люди разных возрастов. Один просит прослушать новые стихи. Другой хочет рассказать о своей жизни. Третий - намеревается узнать новые ахматовские строки. Четвертому нужно побывать здесь для того, чтобы потом своим друзьям-товарищам сообщить: он был принят Ахматовой.     Недавно ввалилась ватага. Девять начинающих стихотворцев расположились полукругом перед Анной Андреевной. Условились: читать по одному стихотворению. Потом пошли по второму, затем по третьему кругам. Разохотились, разогрелись, которые, нарушив условие, прочитали по пяти-шести стихотворений. Итак, перенесшая несколько тяжелых болезней Ахматова не избегла страшной эпидемии - стихотворной. За вечер она безропотно и терпеливо, как оказалось, самым внимательным образом прослушала целых две-три книги не бог весть каких стихов. Один из авторов в передней громко сокрушался, подчеркивая свою скромность:     - Я прочитал три, а мог бы все шесть...     Вы не видите разложенных на столе, на подоконниках и на стульях бумаг. Нет раскрытых пишущих машинок, с которыми любят сниматься писатели не меньше, чем с трубками, которые давным давно не горят и даже не тлеют. Нет суетности, мелькания, моторности. Работа - притом постоянная - идет в самом человеке. О размахе ее можно судить по обширным планам, которые Ахматова каждый раз корректирует и дополняет. Эти планы, как горы в пути, заходят вершинами одна за другую, меняются местами, вовсе пропадают, чтобы потом выплыть и затмить все остальное.     О гордости ее сложены десятки стихов. Ничего не сказано о скромности. Есть скромность - жалостливая незаметность. И есть скромность - нежелание специально красоваться. О ней идет здесь речь. Я никогда не встречал такою естественного и на редкость гармоничного сочетания скромности и гордости, во многом определяющих облик и поведение этого человека.     Мой знакомый историк литературы, он же театровед, верно сказал об Ахматовой:     - Все поэты обещают. Анна Андреевна ничего не обещает. А потом вы вдруг летите в бездну...     В рукописи одной из статей я назвал Ахматову, как это делают многие другие, поэтессой, Анна Андреевна решительно запротестовала, почти возмутилась и поправила меня:     - Какая я поэтесса?! Это неверно. Поэт!     В этой поправке глубокий смысл. Среди женщин есть поэтессы и поэты. Подчас невозможно провести пограничную черту между теми и другими. Но здесь бесспорно: поэт! Ничего половинчатого, размытого, зыбко-неопределенного. Законченность мысли, завершенность формы, молча протестующей против ее распада. Пастернак отметил в Ахматовой "начало тонкости и окончательности". В этом совмещении тонкости и окончательности обаяние ахматовского стиха. Достигнув золотой зрелости, плод с ветки ложится прямо на сердце.     Ахматова откладывает в сторону присланную ей тетрадь воспоминаний ровесницы.     - Для всех женщин в мире дат не существует. Как в аду. Анна Андреевна цепко держит в памяти даты и события. Легко тому, кто не помнит. У Ахматовой глубокая память на лица и характеры. Она с точностью и даже с озорством опрокидывает тех мемуаристов, которые всякий раз подменяют действительную историю выдумкой и опереттой. Ахматовская память причудливо переплетается с догадками и предчувствиями. Три времени служат поэтическому образу, делают его трехмерным. Это нетрудно увидеть в стихах, но всего ощутимей это в "Поэме без героя".     Звоню Ахматовой в полдень. И слышу в ответ:     - Я ждала вашего звонка час назад. То что вы позвоните, было неизбежно. Сознайтесь!     Это настолько верно, что, пораженный, молчу.     Не раз я отмечал про себя, что Ахматова не любит телефона и старается поскорей закончить разговор. Почти обрывая фразу, она прощается первой. Ей важно не только слышать человека, но и видеть его. Она смотрит на собеседника серьезно, сочувственно и гордо-испытующе, но как бы боясь, чтобы заметили ее взгляд, его пронзительность. Медленно повернет глаза в сторону, посмотрит в небо и скажет: - Да-а, вот так...     После одной из бесед думаю: по всей видимости, преподаватель литературы (он же директор), говоривший о женщине, целиком ушедшей в воспоминания, был неправ. У Анны Ахматовой, оказывается, есть настоящее и - главное, как у великого большого искусства - будущее.