Анна Ахматова "Ты выдумал меня..." - Статьи - Александр Панченко - Переписка А. А. Ахматовой с Л.Н. Гумилевым "Настоящий двадцатый век"

Предлагаемые вниманию читателя письма приходятся на первые после смерти Сталина годы. Они считаются периодом отечественного оптимизма, и в этой исторической репутации есть резон. Большинство обывателей, оплакавшее вождя, сначала пребывало в состоянии растерянности, даже испуга: что-то будет? Но жизнь продолжалась... Воспоследовала "ворошиловская амнистия" уголовным преступникам (Ворошилов получил синекуру председателя Верховного Совета СССР и в этом качестве подписал соответствующую бумагу). На несколько недель, пока нераскаянных бандитов снова не пересажали, питерские улицы стали небезопасны. Весенними ночами у нас на Васильевском острове постреливали...
Потом пришла очередь Берии. В официальном газетном сообщении его, как и следовало ожидать, объявили английским агентом, который собирался открыть границы для иностранного вторжения. Обыватель не поверил, сообразив, что начальники передрались. Об этом свидетельствует модная тогда песенка: "Цветет в Тбилиси алыча Не для Лаврентий Палыча, А для Климент Ефремыча и Вячеслав Михалыча..." - на мотив "Горят костры далекие". Берии с компанией никто не сочувствовал, никто о них не сожалел, хотя эта публика только что выпустила "врачей-убийц". Собаке - собачья смерть.
В сентябре 1953 года с докладом о сельском хозяйстве выступил тогдашний премьер-министр Маленков (песенка оканчивалась так: "Нас в коммунизм вести готов Родной товарищ Маленков, От того гада Берия Остались пух да перия"). Ярмо нового крепостного права было заметно ослаблено, деревня облегченно вздохнула. Не за горами было изрядное повышение пенсий. "Перемотать портянки усталый сел народ", - написал Борис Слуцкий.
И правда: народ повеселел, и не только потому, что стал лучше одеваться и лучше есть (кстати говоря, очевидным симптомом благоденствия было появление в продаже новых сортов яств, питий, курева, тканей и т. д., при том что старые сорта продолжали производить). Народ повеселел также по причине послаблений в общежитии, в быту.
Разрешили разводы, после войны практически запрещенные. Снова дозволили джаз. Молодые люди, которых только что обучали па-де-патинеру (в ходе "борьбы с космополитизмом" он был переименован в "танец конькобежцев", как знаменитое сладостями кафе "Норд" - в "Север", кинотеатр "Люкс" - в "Свет", сыр "камамбер" - в "закусочный") и другим чинным танцам, вроде па-де-катра и па-д'эспани, "русского бального", "молдовеняски" и вальса-бостона, - молодые люди опять увлеклись танго и фокстротом. Впрочем, они зазвучали в залах и по радио еще при жизни Сталина, хотя и под стыдливыми названиями "медленный танец" и "быстрый танец". В одежде стали ориентироваться на западную, моду, что выразилось в повальном сужении широченных прежде штанов. Было облегчено, так сказать, общение полов, - например, объединены мужские и женские школы.
Одновременно с хрущевским "разоблачением культа личности" на XX съезде КПСС юноши похрабрее стали запускать бороды. Из-за них не одному пришлось хлебнуть горя: бородатых непременно брали на заметку как потенциальных смутьянов. Это - в духе императорской России. Со времен Петра I состоящим на государственной службе было предписано брить физиономию, потом - хотя бы подбородок (вспомним усы и бакенбарды царя Александра II). Петровское узаконение отменил только русофил Александр III. Ранние вольнодумцы Белинский, Петрашевский и Достоевский вовсе не случайно были бородаты. На таких людей тогдашняя власть тоже с неудовольствием косилась, справедливо полагая, что сталкивается с вызовом, непослушанием, с прямым бунтом. Сталинская эпоха была в известном смысле эпохой "обратного хода", возвращения вспять лет на сто назад, в Россию Николая I и "Мертвых душ". Ограбление крестьян, лишение их паспортов и прикрепление к земле, запрет на выезды за рубеж и на браки с иностранцами - все это явления одного порядка, при кажущейся их несоизмеримости. В этот ряд надлежит включить и борьбу с бородами.
С упованиями на благоденствие, на постепенное приращение национального богатства пришлось распрощаться после 1960 года, когда невежественный самодур Хрущев (по натуре не злодей, но хам) заставил повсеместно сеять кукурузу (я помню ее урожай в Архангельской области - кукуруза была ростом с одуванчики) и приказал отобрать у народонаселения коров. С той поры страна покатилась под гору - и, притормозив при Брежневе за счет нефтяных денег, никак не может оправиться. В исходе хрущевского правления говорили, что престарелый Черчилль изрек насчет "трех чудес двадцатого века" следующее: "Евреи воюют, немцы борются за мир, русские покупают хлеб". Вернемся, однако, в интересующие нас времена, во времена "оттепели".
Так озаглавил свою повесть Илья Эренбург; она вышла, сколько помню, в 1954 году. Теперь ее никто не читает - и правильно делает, поскольку это третьеразрядная беллетристика. Но заглавие, к чести автора, осталось в национальной памяти. Более того, оно удостоилось ранга историографического понятия. Смысл его ясен каждому: мы жили в ледяной стране и трепетали от холода (ср. у протопопа Аввакума: "Сердце озябло, и ноги задрожали"). Вдруг потеплело, тирания сменилась некоторой свободой. По вот в чем проблема: что это была за свобода?
Она была многоликой и воспринималась по-разному. Фадеева, например, она ужаснула, и он застрелился. Те, кто доносил, арестовывал, пытал, расстреливал, - забеспокоились, и напрасно, как вскоре выяснилось: за такие дела были наказаны единицы. Больше всего дарованной свободой обольстилась студенческая молодежь. После XX съезда это выразилось в появлении дискуссионных клубов, легальных и полулегальных кружков - и, конечно, первых ласточек "самиздата". Долго терпеть это власти не, собирались. "За политику", то есть по статье 58-10, не сажали всего несколько месяцев, с весны до осени 1956 года. Один из первых в Питере арестов был произведен на демонстрации 7 ноября. Взяли студента-филолога 5 курса Михаила Красильникова, взяли публично и демонстративно, чтобы другим неповадно было. Начались "хрущевские посады".
Эти репрессии были несравненно мягче, несравненно "пристойнее", если позволительно так выразиться. Ни ночных исчезновений, ни рукоприкладства на следствии, ни тайных судилищ, - ничего этого уже не было. Более того, некая "вина" у подвергшихся репрессиям как бы и находилась. Ее можно суммировать двумя словами: длинные языки. Любопытнее всего, что эти языки толковали об одном - об "истинном марксизме". Тех, кто попадал в Мордовию (лагеря в Потьме вполне хватило для новых "политиков", в общем немногочисленных), стража и окрестила "марксистами": "Марксистов привезли!" Эта кличка не содержала ни похвалы, ни хулы. Ее придумали для удобства, чтобы различать новоприбывших от лагерных старожилов-"фашистов" (дело в том, что хрущевская реабилитация не была повальной: кое-кто продолжал сидеть, в частности коллаборанты и националисты). И все же какая меткая кличка!
Поистине "марксизм" в отечественном изводе пустил в нашей стране крепкие корни, о чем не следует забывать историкам. Помню питерское "дело химиков", в основном питомцев Технологического института, получивших изрядные сроки. Сочиненная ком-то из них программа красноречиво называлась "От диктатуры партии - к диктатуре пролетариата" (!).
Парадоксальная ситуация? Нет, вполне нормальная, если наш "марксизм" рассматривать в качестве религии силы. Ему насильно учили и за него же судили. Главный догмат этой религии - вера в "светлое будущее", в рай на земле. Одновременно с программой "химиков" появилась и общеобязательная программа КПСС, в которой обретение вожделенного рая было точно датировано 1980 годом (!). Ради "светлого будущего" жертвовали настоящим - ближними и дальними, природой и культурой, включая изолируемых в Потьме молодых утопистов, прекраснодушных, наивных и невинных. Но "марксизм" - тоже настоящее, его тоже не жалко. Он и помер, успев погубить землю, реки, озера и даже море (Аральское), помер под раскаты чернобыльского взрыва.
Таков фон, на котором приходится рассматривать публикуемые письма. Письма эти невеселы; иными они и быть не могли, ибо принадлежат опальной матери и узнику-сыну. Их "свобода" коснулась меньше всех и позже всех.
"...Мне 66 лет (...) я ношу в себе три смертельные болезни, (...) все мои друзья и современники умерли, - пишет А. А. Ахматова 29 апреля 1955 года.- Жизнь моя темна и одинока". В буквальном смысле слова - это преувеличение. Не будем называть эмигрантов "первой волны" - связь с ними в ту пору была практически исключена. Но и здесь, на родине, живут Б. Л. Пастернак, Н. Я. Мандельштам, В. М. Жирмунский... Вообще тогда было немало людей если не ахматовского круга, то, скажем так, ахматовского воспитания,-людей, окончивших университеты пли гимназии до революции и полагавших, что цена "марксизму" - пятак в базарный день. Но по существу жалобы Ахматовой совершенно справедливы. Одиночество - для нее горькое и ключевое слово.
Такова была натура Ахматовой с юных лет. Ее свойственница и тезоименница, жена Гумилева-старшего, Дмитрия Степановича, вспоминала об их совместной жизни в Царском Селе: Ахматова "была высокая, стройная, тоненькая и очень гибкая, с большими синими, грустными глазами, со смуглым цветом лица. Она держалась в стороне от семьи. Поздно вставала, являлась к завтраку около часа, последняя, и, войди в столовую, говорила: "Здравствуйте все!" За столом большею частью была отсутствующей, потом исчезала в свою комнату, вечерами либо писала у себя, либо уезжала в Петербург" (цитирую по кн.: Николай Гумилев в воспоминаниях современников. Редактор-составитель Вадим Крейд. "Вся Москва", репринтное изд., 1990, с 119). Но такова была и ее судьба, личная и творческая.
Культура - собрание не только фактов, но и мифов, которые выдумывают и потомки, и современники. Вспомним "пушкинский миф" 30-х годов прошлого века - об угасании пушкинского таланта. Поэт создавал "Медного Всадника", а в просвещенном салоне Карамзиных судачили, что он исписался. Понадобилась дуэль, понадобилась смерть, чтобы "лучшие люди России" устыдились и раскаялись. Сходен и "ахматовский миф": она была - и ее как бы не было, и так продолжалось очень долго.
Недавно Л. Дубшан в газете "Невское время" (за 21 августа 1993 года) опубликовал фрагменты из стенограммы заседания Оргбюро ЦК ВКП(б), состоявшегося 9 августа 1946 года. Тогда было решено подвергнуть остракизму М. М. Зощенко и Ахматову. Сталин назвал ее "поэтессой-старухой", хотя сам был старше на добрый десяток лет. Этот отзыв - недвусмысленный симптом того, что вождь воспринимал се не в качестве пишущей современницы, а в качестве "пережитка прошлого" Жданов в пресловутом докладе, в сущности, вторил своему патрону, порицая Ахматову за старое стихотворение "Все мы бражники здесь, блудницы...", которое вышло в свет в "Аполлоне" еще в 1913 году! Кстати, докладчик мог запомнить эти строки с молодости: он родился в семье профессора-богослова и, следовательно, принадлежал к читающей (и кое-как играющей на фортепиано) "интеллигенции" Отпрыск пошел по кривой дорожке, но кое-какие отцовские уроки, по всей видимости, усвоил. Вот что писал А. А. Жданов-сениор в "Лекциях по введению в Ветхий Завет" (1914): "В русской богословской литературе утверждаются до значительной степени <...> воззрения, <...> представляющие помесь протестантской ортодоксии с средневековым иудейством" (цитирую по кн.: Прот. Георгии Флоровскпй. Пути русского богословия. 3-е изд., Париж, 1983, с. 354). Не правда ли, похоже на введение в "борьбу с космополитизмом"?
Коль скоро Ахматовой "как бы нет", зачем на нее нападать? Что ж, у вождей был хороший вкус: "поэтесса-старуха" умела писать и не умела приспосабливаться. Бить ее было легко и приятно, словно нищенку на паперти. Она и не протестовала, она страдала:

Вы меня, как убитого зверя,
На кровавый подымете крюк,
Чтоб, хихикая и не веря,
Иноземцы бродили вокруг
И писали в почтенных газетах,
Что мой дар несравненный угас,
Что была я поэтом в поэтах,
Но мой пробил тринадцатый час.

Иностранцы и эту историю нежданно-негаданно затесались. "...Год назад на собрании в Союзе Писателей какие-то английские полу-футболисты, полу-фашисты задали мне довольно бестактный вопрос, но мой категорический ответ пресек дальнейшие прения" (27 марта 1955 года). Закроем глаза па нелестную для приезжих характеристику. Главное в том, что Ахматова, спрошенная о том, согласна ли она с докладом Жданова и постановлением ЦК, сказала "да". Зощенко сказал "нет".
Как дорого это ему стоило, напомнил недавно в мемуарной статье Д. А. Гранин, который живописал погромное собрание и воспроизвел благородную, "без страха и упрека" речь Зощенко. Храбрость и отказ каяться ему не простили до могилы (он скончался 22 июля 1958 года). На гражданской панихиде одного либерального оратора, говорившего о покойном как о мученике, публично одернул тогдашний руководитель ленинградской писательской организации. Стычка - у отверстого гроба. Жалкая свобода...
Отдавая должное мужеству Зощенко, я бы предостерег от соблазна его "нет" противопоставить в нравственном плане ахматовскому "да". Зощенко был советским писателем, замечательным советским писателем. Соседство этих определении - не оксюморон. Шолохов, Бабель, Виктор Некрасов - тоже замечательные и тоже советские писатели. Дело не только и не столько в том, что штабс-капитан Зощенко пошел служить в Красную армию и стал публиковаться лишь с 1921 года. Дело в том, что он не был враждебен социалистической идее: об этом свидетельствуют его мифологические "Рассказы о Ленине", которые нельзя заподозрить в неискренности. Зощенко объявили еретиком и отлучили от коммунистической церкви. Оп таковым не был - потому и протестовал. Почему козлом отпущения выбрали именно его, не знаю. Может быть, потому, что проза Зощенко не героична и не утешительна. Он не умел рассказывать волшебные сказки - и тем не менее его очень любили. "Владеть залой очень трудно - гением этого дела был Зощенко", - заметила Ахматова. Его залой были миллионы. Я не встречал ни одного нормального человека, у которого при имени Зощенко на лице не появилась бы добрая улыбка, - а это дорогого стоит.
Что до Ахматовой, ей выпала судьба "быть русским поэтом" (ее собственные слова в одном из автобиографических фрагментов). Это значит: ни пролетарской, ни буржуазной идеологии. Это значит; подальше от власти и от черни, "этих милых любителей пыток, Знатоков в производстве сирот". Власть обижается и злится холопьей злобой. Что ж, она в своем праве. Отсюда - гордое ахматовское "да", равновеликое "подите прочь!".
Ахматова и выглядела, и воспринималась как барыня. Барство было и в Льве Николаевиче, - настоящее барство, в котором нет и тени снобизма, нет ничего от парвеню. Однажды в конце 50-х годов он решил навестить родовое Слепнево, расположенное в нескольких верстах от Бежецка. Его подвез на телеге местный мужик. По дороге они разговорились, и вдруг мужик сказал:
- А я тебя узнал: ты слепневский барин.
- Как узнал?
- А ты, как твой папаша, ни одной буквы не выговариваешь.
Что до Гумилева-отца, у него и вправду была "каша во рту".
Конечно, и ее лира издала один-другой неверный звук. В 1950 году в "Огоньке" Ахматова напечатала "Песню мира":

Качаясь на волнах эфира,
Минуя горы и моря,
Лети, лети голубкой мира,
О песня звонкая моя!
И расскажи тому, кто слышит.
Как близок долгожданный век,
Чем ныне и живет и дышит
В твоей Отчизне человек...

Плохая песня, уровня Константина Симонова и Степана Щипачева, тогдашних первенствующих стихотворцев... Впрочем, из нее тоже можно извлечь известную пользу. Прежде всего - по истории голубей, тех сизых городских дикарей, которые расплодились у нас в раздражающем множестве. После блокады ни одного голубя в Питере не осталось. Зато остались голубятники. Эти охотники до старинной русской потехи очень скоро развели породистых турманов, чернокрылых чистяков, трубачей, воркунов, дутышей. Мы любовались этими благородными птицами, покуда отцы города не заперли чердаки и не упразднили во дворах сараи, а вместе с ними и голубятни. Это произошло около того времени, когда сочинялась "Песня мира". Тогда же коммунист Пикассо изобразил своего "Голубя мира". Нашему начальству этот символ понравился (хотя полотна Пикассо терпеть не могли и порицали, невзирая на партийность художника). Его как бы материализовали, завезши в Ленинград толстых и неопрятных голубей-горожан. Их поселили, в частности, на Сенной, которая "по голубям" была переименована в площадь Мира.
Другой урок ахматовского стихотворения - сугубо профессиональный. Дабы его усвоить, я хочу воспроизвести один монолог Льва Николаевича Гумилева. Но прежде - фактическая справка.
Отроком Л. Н. Гумилев пережил расстрел отца. Потом ему пришлось пробыть в заключении два срока ("первый за папу, второй за маму", как он говаривал), в. общей сложности четырнадцать лет. 10 марта 1938 года его арестовали и посадили в ленинградские "Кресты". Срок ему дали "детский", пятерку. Прокурор опротестовал приговор, потребовав смертной казни, и Гумилева-младшего этапировали, с лесоповала обратно в "Кресты". Это "сидение" oн вспоминал даже с удовольствием: было тепло, кое-как кормили, лучше, чем в лагере, днем заключенные по очереди лежали под нарами. Один туда залезал, остальные садились рядышком, прикрывая его ногами, чтобы "вертухай" в глазок ничего не заметил. Под нарами у. Гумилева и родилась историософская идея, известная ныне как "пассионарность". Думаю, впрочем, что на добрую эту память повлиял сюрприз советской Фемиды: прокурора, который добивался расстрела, самого расстреляли.
Отбыв свою пятерку "от звонка до звонка", Гумилев успел и повоевать: он служил в зенитной артиллерии и брал Берлин. По возвращении домой для него вроде бы началась нормальная жизнь (удалось поступить в аспирантуру), но вскоре воспоследовала опала Анны Андреевны, по тогдашнему подлому обыкновению тотчас отразившаяся на сыне. В конце 1947 года с формулировкой "за неучастие в общественной работе" его отчислили из Института востоковедения Академии наук (хотя и с аспирантскими экзаменами, и с диссертацией он управился до срока). Пришлось служить библиотекарем в сумасшедшем доме на 5-й линии Васильевского острова. Правда, в 1949 году в Университете удалось защитить диссертацию, и Гумилев стал кандидатом исторических наук (а в 1961-м - доктором). Но уже в начале ноября того же, 1949 года его снова арестовали. Приговор гласил: десять лет.
В опальное время мать с сыном жили бедно и попросту голодно. Толки насчет того, что многие им тайно помогали, - это благочестивые легенды, сочиненные задним числом. Большинство струсило, по-человечески вели себя единицы. Из них Лев Николаевич особенно выделял Ольгу Федоровну Берггольц. Она приносила деньги и разную снедь и с порога заявляла: "Девки, идите <...> в овин, а ты, Лева, за водкой".
В один из печальных вечеров в Фонтанном доме имела место немаловажная для русской культуры беседа. Вот как вспоминал о ней Лев Николаевич. "Сидим мы вдвоем, мне очень хочется выпить, а денег ни копейки. Пришлось разговаривать с мамой о поэзии. Я сказал: - Все-таки вы, мама, не то, что Пушкин и его современники. Они писали о других, о кавказском пленнике, о Евгении Онегине, о мертвых душах, вы же - только о себе. Я, я, я... Они - солнце, вы - луна, отраженный свет; они - золотой век, вы - серебряный...
- О, Лева, это интересно. Продай мне эту мысль.
- Пожалуйста (в мамином кругу было обыкновение "покупать мысли"). Она дала мне на маленькую, которую я сразу и выпил, сбегав к Елисееву, а в "Поэме без героя" появились строки:

На Галерной чернела арка,
В Летнем тонко пела флюгарка,
И серебряный месяц ярко
Над серебряным веком стыл".

"Они", то есть поэты "серебряного века", действительно замкнулись в себе. "История тех лет, которые русские художники провели между двумя революциями, есть, в сущности, история одиноких восторженных состояний; это и есть лучшее, что было и что принесло настоящие плоды" (А. А. Блок). Герметизм и одиночество - явление не индивидуальное, но эпохальное. Когда парод "зашевелился", русской литературе пришлось отказаться от традиции народного заступничества. "Непременно, 9 января и Цусима, - писала Ахматова, - потрясение на всю жизнь, и так как первое, то особенно страшное". Именно тогда русские художники ощутили, что народу они пока не нужны.
Установка на герметизм предрешила неудачу "Песни мира": она - не о себе, она - о чужом, пусть и добропорядочном. Эта установка объясняет и пикировку сына с матерью, касающуюся эпистолярного стиля. "Хотя ты утверждаешь, - пеняет Лев Николаевич, - что описываешь все события своей жизни, я ее совсем не могу представить. Я не знаю, ты богатая или бедная; скольких комнат ты счастливая обладательница, одной или двух; кто о тебе заботится и т. д. Но если не хочешь писать об этом, хотя я не могу понять почему, не пиши, а продолжай о тополях и листьях.
Получается эпистолярно-пейзажный жанр, что весьма оригинально" (21 апреля 1956 года).
Сын тоскует о жизни на воле, хотя бы о реальном о ней знании. Мать-поэтесса пишет о "состояниях" - отсюда его упреки и ее обиды на сыновние "дерзости" (вообще-то письма очень нежные). Как сытый голодного не разумеет, так и "вольный" - узника. В связи с этим не должно удивлять, что общая, объединявшая Анну Андреевну и Льва Николаевича тема весьма отвлеченна. Это тема Востока, который был своего рода семенным увлечением.
"Коля великолепно знал древнюю историю и, рассказывая что-нибудь, всегда приводил из нее примеры", - вспоминала о своем девере-"конквистадоре" жена Д. С. Гумилева. Анна Андреевна гордилась тем, что по женской линии происходила от хана Ахмата, чингизида. Выбранный ею псевдоним (девичья фамилия прабабушки) говорит сам за себя. Что до сына, он был убежденным евразийцем - и стал им, как явствует из его писем, в лагере. Сейчас евразийство (в который раз!) - объект и хвалы, и хулы, одинаково неумеренных и пристрастных. Мы, русские, привыкли бросаться из крайности в крайность, и это дурная привычка. Нам очень недостает аристотелевской "меры" Если ею измерить евразийство, придется признать, что в нем есть резон: Россия - это Евразия, географически и этнически. Таков факт, и от него никуда не денешься.
Виднейшие евразийцы - люди блестящего европейского образования. Напомню хотя бы об эмигрантах князе Н. С. Трубецком (о нем - одна из последних статей Л. Н. Гумилева) и профессоре П. Н. Савицком, директоре Русской гимназии в Праге. Последний, проведший после войны одиннадцать лет в советских лагерях, стал корреспондентом, а потом и знакомцем Гумилева. Младший сын Савицкого, ныне известный историк, перевел на чешский одну из книг "степной эпопеи", "Поиски вымышленного царства" (русское издание - в 1970 году). Эту книгу Гумилев-евразиец посвятил "братскому монгольскому народу". А Гумилев-европеец весной 1945 года, на берегу Одера, когда его зенитная батарея отгоняла немецкие самолеты, бомбившие нашу переправу, читал вслух по-французски стихи Виктора Гюго. И одно другому не мешает и не противоречит.
Конечно, Ахматова занялась восточными и другими переводами скорее вынужденно, из-за хлеба насущного. Кстати, многие из публикуемых в ее книгах переводных стихотворений - псевдоэпиграфы, то есть "ложнонадписанные", не принадлежащие ей тексты. Относясь к переводам свысока, она кое-какие из них (опять-таки для заработка) перепоручала сыну, отлично владевшему стихотворной техникой. Он же относился к Востоку как к призванию. Занятия им помогали переносить лагерную жизнь. "Лучше всего отвлекает паука, когда есть возможность заниматься, а когда такой нет, тогда тошно" (21 апреля 1956 года).
То, что известие о смерти Сталина заключенные восприняли как праздник, стало теперь, после изданий А. И. Солженицына и других лагерных авторов, чем-то вроде историографического и художественного трюизма (радость людей в ватниках изображают литераторы, кинематографисты и проч.). Лев Николаевич рассказывал мне, как он встретил это известие. "Я был тогда придурком, работал в библиотеке и урывками писал свою книгу "Хунну" (она вышла в свет в 1960 году. - Л. П.). Кто-то вошел и сказал, что умер Сталин. Я был очень увлечен и махнул рукой: идите скорбите, идите скорбите..."
Лагерный быт в письмах сына к матери отражен очень слабо. Причина - не только в том, что письма цензуровались, почему приходилось писать о себе и об "отвлеченностях". Причина и в том, что человеку в беде свойственно отворачиваться от нее, закрывать на нее глаза. Поэтому некоторые фрагменты нуждаются в комментарии. Его основа - наши со Львом Николаевичем разговоры.
Вот письмо от 5 марта 1955 года. В нем речь идет о посылке: "она попала прямо на мои именины", значит, была получена третьего дня, потому что ангелом-хранителем автора был святитель Лев, папа Римский (между прочим, по прихоти судьбы имевший косвенное отношение к гуннам), которого православная церковь воспоминает 3 марта н. ст. В данном случае уместно одно биографическое уточнение. Л. Н. Гумилев всегда писал, что родился в Царском Селе. Строго говоря, это не так. Анна Андреевна произвела на свет единственного своего сына 1 октября 1912 года в известной клинике Вейдсмана на Большом проспекте Васильевского острова. Крестили же младенца действительно в Царском ("меня крестил отец Яков"), в соборе, которого уже давно нету.
"Я устроил пир: сначала бутерброд с шпротом, потом какао с булочкой, потом кисель и потом чай с сухарями и орехами. Комбинация из двух посылок. Ужин получился китайский - гости еле встали, так объелись. Вообще, сейчас стало у нас несколько лучше, льгот, хотя и паллиативных, уйма, и грубость сведена до минимума. Чтением теперь я обеспечен и нуждаюсь только в твоем обществе и лицезрении Невского проспекта. Когда это будет, я почувствую себя счастливым".
Эту длинную цитату я позволил себе привести с двоякой целью: во-первых, чтобы порадоваться вместе с автором. В лагере было так мало радостей, а тут - именины, посылка, Лукуллов пир... Во-вторых, чтобы связать ее с фрагментом из письма от 10 декабря 1955 года: "Жаль, что ты не догадалась позвонить Печковскому; он бы рассказал тебе, как я представлял Улиту в Луку Лукича, и должен бы поблагодарить тебя за посылки мне, в уничтожении коих он принимал живое участие. С тех пор как мы расстались, я опять не подхожу близко к сцене".
Речь - о каторжном театре и о знаменитом певце Почковском, уже освободившемся. Если не ошибаюсь, его звали Николаем Константиновичем. Он оказался в оккупации по чистой случайности: жил на даче, кажется, в Сиверской, а тут пришли немцы. Печковский не знал никакого ремесла и продолжал зарабатывать на жизнь концертами. По-тогдашнему это считалось сотрудничеством с врагом - отсюда срок. На самом же деле Печковский - не герой и не предатель. Он тенор, а тенор в профессионально-музыкальных анекдотах выступает как "обер-верх" глупости. "Ну и дурак же ты! - А голос?"
Голос у Печковского, действительно, был редкостный. По рассказам Льва Николаевича, который сидел с ним на реке Томи, у него был и редкостный нюх на чужие посылки и на компанейские трапезы. За участие в них он желал расплачиваться пением, но охотников слушать что-то не находилось. Видимо, в тюрьме ария Ленского не веселит сердца... "Предположи, - читаем в письме матери 5 сентября 1954 года, - что я попал под трамвай и умер - "только и делов" - тут волноваться не стоит". Автор говорил Печковскому: "Николай Константинович! Мы тебя любим и уважаем, садись с нами, угощайся, только, ради Бога, не пой".
А Печковский, подобно певчей птице, совладать с собою не мог. Гумилев с друзьями устроил его в сушилку. Днем, пока все были на работах, он пребывал там в одиночестве и заливался соловьем. Но вот беда: рядом стояла охранная вышка. Стрелку, тоже человеку подневольному, теноровые партии пришлись поперек горла, и он пал на колени перед начальством: "Уберите придурка, а то я его пристрелю!" И Печковского перевели в какую-то дальнюю сушилку.
Когда апологеты или оппоненты рассуждают о теории этногенеза, они забывают, что она родилась в неволе. Гумилев - это сочинитель-узник, он входит в тот же ряд творцов, что и Кампанелла, Максим Грек, протопоп Аввакум, Сильвио Пеллико. Узникам не возбраняется вспоминать, тосковать, надеяться и размышлять - о себе и близких, о друзьях и врагах, а также о высоких материях. Неволя вообще несовместима с прагматическим знанием, запоминанием и заучиванием. Как-то мы со Львом Николаевичем заговорили о Дюма-отце п о "Графе Монте-Кристо". "Хороший роман, - сказал он, - только Эдмон не мог в замке Иф выучиться языкам, каким бы блестящим педагогом ни был аббат Фарриа. Я в лагерях пытался учить языки, - было от кого, - и все без толку. А те, которыми занимался на свободе, помню".
Есть, правда, исключение из этого правила: Гумилев в заключении овладел блатной "феней", пусть не иностранным языком, по все же социальным диалектом. На нем он даже в веселую минуту сочинял - например, "Историю отпадения Нидерландов от Испании" (она опубликована соузником Гумилева в кн.: Сергей Снегов. Язык, который ненавидит. М., "Просвет", 1991, с. 202-204).
"В 1565 году по всей Голландии пошла параша, что папа - антихрист. Голландцы начали шипеть на папу и раскурочивать монастыри. Римская курия, обиженная за пахана, подначила испанское правительство. Испанцы стали качать права - нахально тащили голландцев на исповедь. Отказчиков сажали в каплей на трехсотку, отрицаловку пускали налево, по всей стране пошли шмоны и стук, спешно стряпали липу. Граф Эгмонт на пару с графом Горном попали в непонятное. Их по запарке замели, пришили дело и дали вышку". Вот такое историографическое баловство... Кстати, "попасть в непонятное" - значит оказаться в затруднительном положении.
Шутки такого рода может позволить себе только умный человек. От умника их не услышишь, умник умничает и чинится. Лев Николаевич никогда не чинился и не важничал. В этом отношении он был достойный сын своих достойных родителей. Они - поэты божьей милостью, сын их - историк, географ, мыслитель божьей милостью. Все они никогда не унижались до лжи.
Гумилева, несмотря на "оттепель", держали в заключении дольше всех и выпустили лишь в мае 1956 года. Проволочка его не то чтобы злила (он был очень добрый человек), она его обижала. "От обиды я нажил язву", - говаривал он. Именно эта язва в конце концов свела его в могилу. Но Бог дал ему дождаться публикации главных его трудов. Теперь они переиздаются и моментально расходятся. Не за горами - и полное собрание сочинений. И расстрелянный отец, и опальная мать, и сын-страдалец одержали победу над злодейской властью.
Но в одном власть преуспела: она пресекла этот замечательный род. Льву Николаевичу удалось жениться только 54-х лет, и хотя Наталья Викторовна была помоложе, но о детях думать уже было нечего. Они счастливо прожили ровно двадцать пять лет, день в день. Она приехала в наш город 15 июня 1967 года, и 15 июня 1992 года, в день серебряной свадьбы, Лев Николаевич скончался. Теперь в России Гумилевых больше не будет.

В "Звезде" публикуются все сохранившиеся в домашнем архиве Л. Н. Гумилева письма, открытки и телеграммы к нему А. А. Ахматовой. Количество их было гораздо большим, о чем можно судить и по данной публикации (например, открывающее подборку письмо Л. Г от 5.IX.1954 подразумевает ранее существовавшую переписку; в письме А. А. от 27.III.1955 сообщается о неизвестных нам ее открытках и т. п.), и по публикации М. М. Кралина трех писем из ахматовского фонда ГПБ в издании: Анна Ахматова. Сочинения в двух томах. М., 1990. Корреспонденция Ахматовой посылалась по адресу: Омск, 29 п/я. Ух 16/11 Гумилеву Льву Николаевичу; с мая 1956: Ленинград, Московский пр. 195, кв. 218.
Из обширного корпуса писем Л. Н. Гумилева к матери публикуются только пять - по копиям, хранящимся у А. М. Панченко.
Письма А. А. Ахматовой печатаются без каких-либо сокращений, письма Л Н Гумилева с некоторыми купюрами.

5 сентября 1954 г.

Дорогая, милая мамочка,

получил я твою открытку, где ты сообщаешь, что едешь отдыхать в Голицыно, и посылку с вареньем, медом и очаровательной чайницей. Старая чайница разбилась у меня еще зимой, и я ее очень оплакивал. Что хлопоты твои не увенчались успехом - понятно: ты пошла по неверному пути. Мою невиновность доказывать нечего, она и так всем понимающим людям ясна. Вспомни, что моя опала началась еще в 1946 г. - там и есть корень зла.
Настоящей причины моего бедствия я не знаю, но предполагаю, что оно началось в стенах ИВАН'а¹, т<ак> к<ак> сидящие в Академии бездарники определенно старались избавиться от меня, хотя бы путем самых фантастических и клеветнических измышлений. Они имели к тому же связи, и все завертелось. Сейчас <...> дело со мной зашло так далеко, что посадившие меня ни за что не признают, будто интригами и клеветой они превратили ученого в уголовника.
Я видел, что это ясно для следователя, но видел и то, что он оформлял мое дело против совести и желания. Академ-блат оказался сильнее юстиции. Единственный способ помочь мне - это не писать прошения, которые механически будут передаваться в прокуратуру и механически отвергаться, а добиться личного свидания у К. Е. Ворошилова или Н. Хрущева и объяснить им, что я толковый востоковед со знаниями и возможностями, далеко превышающими средний уровень, и что гораздо целесообразнее использовать меня как ученого, чем как огородное пугало.
Говоря о себе так, я откидываю ложную скромность; дело серьезное, и надо объясниться по существу. Самому мне писать бесполезно - любая моя жалоба попадет в руки бюрократа и получит штампованный ответ. Вспомни бесцельные усилия в 1947-8 гг., когда надо мной вообще никаких обвинений не висело, а меня выгнали отовсюду и материальное положение было хуже, чем сейчас, при твоей помощи. Итак, если у тебя есть возможность добиться встречи и вразумительно объяснить всю бесцельность моей опалы, именно бесцельность, а не необоснованность, которая и без того каждому неидиоту ясна, то действуй, а если это почему-либо нельзя, то бездействуй, не тратя понапрасну нервов и сил. Только, умоляю, извести меня о своем намерении, чтобы не ставить меня опять в глупое положение. Вообще не расстраивайся ни при каком результате, предположи, что я попал под трамвай и умер - "только и делов" - тут волноваться не стоит. Сама жизнь не нужна, если из-за нее возникает столько хлопот.
О себе мне сообщать нечего, никаких событий в моей жизни не бывает. Правда, я ждал, что в посылке из-под слоя сала вылезет второй том "Троецарствия"², но жду его теперь ко дню моего рождения. Погода у нас превратилась в осеннюю - завывает холодный ветер. Прости, мамочка, что я это письмо адресую прямо на Москву, но я хочу, чтобы ты скорее его получила, а мне кажется, что ты в Москве.
Виктору Ефимовичу и Нине Антоновне³ искренний привет.
Целую тебя.
Leon
_____________
1. Институт востоковедения АН СССР.
2. Исторический роман китайского писателя Ло Гуань-чжуна (ок. 1330 - ок. 1400); русский перевод второго тома появился в Москве в октябре 1954 г.
3. Виктор Ефимович Ардов (1900-1976) . драматург; Нина Антоновна Ольшевская (1908-1991) - жена Ардова, актриса. У Ардовых преимущественно Ахматова останавливалась, приезжая в Москву (Большая Ордынка, 17).

17 сентября <19>54

Дорогой сынок мой Левушка,

сейчас получила твое письмо от 5-го сент. <ября> и спешу ответить: II т. "Троецарствия" еще не вышел, Цюй Юань¹ выйдет к 1 октября. Многое в твоем письме показалось мне неясным - вероятно, я чего-то недополучила в 1950. Лежу - простужена - болит горло и голова. Трудно соображать. В Ленинград пришла осень, но еще бывают просветы хорошей погоды. В антологии читаю (V-ый век н. э.): "Алтын был татарином на службе у китайцев, чтобы обучить их войска "after the manner of the Huns" (подобно тому, как были обучены хунны). Его родной страной был Tchizak (?), и служил он у Као Huan'a"². Ну, довольно китайщины. Я очень печальная, и у меня смутно на сердце. Пожалей хоть ты меня. Целую.
Мама.
От простуды я совершенно оглохла и живу в полной тишине.
_____________
1. Цюй Юань. "Стихи". М., 1954. В книгу вошли поэмы "Лисао" и "Призывание" в переводе Ахматовой. Цюй Юань (ок. 340 - 278 до н. э.) - первый известный по имени китайский поэт.
2. Из какой антологии взят данный текст, установить не удалось. Вызывает сомнение и указание на V век, н название страны Tchizak.

9 ноября 1954

Милая моя мамочка, получил твою открытку и деньги - 100 р<ублей>. <...>
У нас показывали индийский фильм "Бродяга"¹. Все в восторге, и я тоже. Сначала я отнесся к нему скептически: мне показалось, что сюжет романтичен и даже мелодраматичен, а игра хотя и хорошая, но не выдающаяся, за исключением детских сцен; дети замечательны. Но вторая серия увлекла меня: там из-под европейских костюмов вылезла настоящая Индия; вся европеизированная кинотехника отодвинулась на второй план, мелодрама испарилась и остались фантастические восточные страсти. Грандиозно показан сон героя, со статуей пляшущего Шивы. И какой убогой показалась мне английская картина "Багдадский вор"² - механическая фантазия, эклектика, дешевый юмор. Поистине Азия и Европа меняются местами, и все больше уверяюсь я, что Европа скоро превратится в такую же провинцию, какой она была в VI в.
Здоровье мое поправилось: я вышел из больницы несколько окрепшим, но опять признан инвалидом. Опыт с попыткой сделать из меня землекопа пока привел лишь к тому, что я половину времени провел в постели. Кроме порока сердца у меня появилась какая-то болезнь желудка, и очень противная - часто и сильно болит. Очевидно, для экспедиций я больше не годен. Меня это, вообще, мало беспокоит - я живу одним днем, как птичка.
Рассчитывать и думать о будущем представляется мне наивностью. Кругом люди получают ободряющие письма. Сначала они радовались, теперь плюются, потому что ничего хорошего не сбывается. Хорошо, что ты не пишешь бессмысленных ободрений, но если предпримешь что-нибудь реальное, обязательно поставь меня в известность, чтобы не получилось как в прошлом году. Еще раз прошу тебя, мамочка, попытайся достать Грумм-Гржимайло "Зап<адная> Монголия и Урянхайский край", т. 113. Может быть, в какой-либо библиотеке на обмен; отдай из моих книг все, что спросят. Пожалуйста.
Но я совершенно не представляю, как ты теперь живешь: какие у тебя комнаты, тепло ли, удобно ли; но я почему-то думаю, что тебе скучно. Мне, вообще, жизнь так осточертела, что глаза бы не глядели на белый свет. Да куда денешься, и вот я упорно занимаюсь историей, каждую свободную минуту. Я изрядно усовершенствовался и умру вполне компетентным востоковедом.
Поцелуй Анюту⁴ и посоветуй ей выучиться щебетать на каком-нибудь иностранном языке, а в прочих науках не усердствовать. Все равно замужем ей

будет не нужен.
Целую тебя, дорогая мамочка.
Спасибо, что не забываешь сына.

Leon

_____________
1. "Бродяга" (1951) - фильм индийского режиссера Раджа Капура (1924-1993), необыкновенно популярный в СССР середины пятидесятых годов.
2. "Багдадский вор" (1940) - фильм английского режиссера Александра Корды (1893-1956).
3. Г. Е. Грумм-Гржимайло. "Западная Монголия и Урянхайский край". Т II. Л., 1926.
4. Анна Генриховна Каминская, дочь И. Н. Пуниной и внучка Н. Н. Пунина, искусствовед.

19 ноября 1954

Дорогой Левушка,

я снова провалялась целую неделю, но почему-то мне кажется, теперь все с болезнью кончено. Про Ань-Лу-шаня (VIII в.) спрашивать никого не пришлось: я сама натолкнулась на него в книге Фицджеральда¹. Почему ты думаешь, что он был хунном? Мой автор говорит, что он был "a Turk of the Kitan tribe"* очень низкого происхождения, род.<ился> за Вел.<икой> Стеной в стране Liao Tung² (Южная Манджурия). В детстве он был взят в плен или продан как раб китайскому офицеру северного погр.<аничного> гарнизона. Затем, выказав военные таланты, стал сначала офицером, после - генералом. Отличался хитростью и тешил императора грубыми шутками и незнанием этикета. Стал любимцем красавицы Jang Kuei Fei - наложницы императора (Ming-Huang)³. Карьера Ань-Лу-шаня была блестящей. Он был назначен губернатором пограничной провинции Liao Tung и командовал лучшими войсками империи. В 750 он вопреки закону получил титул "second-class Prince"**
Был обвинен в измене братом красавицы, но сумел оправдаться. Jang Kuei Fei усыновила его. Имп.<ератор> безмерно доверял ему. В 755 Ань-Лу-шань сбросил маску. Успех его был полным. Лучшие войска были под его командованием. Он перешел Желтую Реку, захватил Lo Jang и т. д. Дошел до столицы, двор бежал. В армии императора вспыхнул мятеж, и солдаты требовали головы Jang Kuei Fei - покровительницы Ань-Лу-шаня. Она была задушена. Бо-Цзюй-й⁴ написал об этом нравоучительную поэму: "Everlasting wrong"***. (Об Ань-Лу-шане см. Предисловие Эйдлина к Бо-Цзюй-и)⁵.
После взятия Ch'ang An'a Ань-Лу-шань больше не имел успехов. Новый имп.<ератор> Su Tsung выслал против него население северо-запада и получил значительную помощь от дружественных Китаю народов: среднеазиатцев, тюрок и даже арабов, кот.<орых> прислал калиф. Ань-Лу-шань и его сын были убиты и заменены другими претендентами. Война длилась еще 10 л.<ет> и кончилась в 766 г.
Вот и все, что я могу сказать тебе об Ань-Лу-шане, а то, что все это происходило в золотой век китайской поэзии - ты и сам знаешь.
У нас зима, но я еще не выходила из дому после болезни.
Целую тебя крепко. Не хандри.

Мама

P. S. Посмотри еще в книге Бо-Цзюй-и на стр. 222 упоминание об Ань-Лу-шане и на стр. 223 забавный эпизод с лебедем и письмом из "Ханьской истории"⁶.
Эйдлин мне сказал, что м. б. сюнну не были хуннами, но Фицджеральд думает иначе. Другой востоковед высказал предположение, что китайцы называли "сюнну" все бродячие племена (за Вел.<икой> Стеной) за северной границей, так же, как называли "ма" или "му" такие же племена на юге.
Посылку тебе не приняли в Павловске, и Аристид⁷ был так добр, что отправил ее из Луги 16 ноября. Вчера слышала по радио, что в Омске 22⁰. Бедный Левка! У меня был Яков Маркович⁸, читал свои переводы - это он наладил отправку посылки и просил передать тебе привет. Посылать открытки я раздумала - они устарели. Как тебе понравился II том "Троецарствия"?
А м. б. Ерши (Er Shin) не человек, а город?⁹ В моей книге очень живописно рассказано, как город такого названия сдался китайскому полководцу Li Kuang-li около 100 г. до н. э. Находился этот город между Ходжентом и Ташкентом (Oura Тере). Грумм-Гржимайло ищу. Есть надежда, что окажется экземпляр у вдовы Якубовского¹⁰. Надеюсь, она не откажется продать.
Напиши вежливое письмо Нат.<алье> Вас.<ильевне>¹¹, если получишь ее послание. Я очень на этом настаиваю. Она мало изменилась, все такая же дева-роза¹², брак ее оказался неудачным, и она о нем больше не говорит. Она приносит мне книги и зашивает халат, кот.<орый> рвется по швам, пот.<ому> что сделан из парчи. Ну, этого ты не понимаешь. Это письмо тоже пролежало несколько дней - сегодня уже 24-ое. Еще раз целую - жду вестей.
Мама
_____________
* Турок из китайского племени (англ.).
** Ненаследный принц (англ.).
*** "Вечная неправедность" (англ.). "Чанхэв-гэ", в русском переводе Л. 3. Эйдлина "Вечная печаль"

1. Fitzgerald Ch. P. "China. Short Cultural History". London, 1935.
2. Ляодун, местность на северо-востоке Китая, Ляодунский полуостров.
3. Наложница Янгуэйфей и император Сюань-цзун (712-756).
4. Бо-Цзюй-и (772-846) - великий китайский поэт.
5. Бо-Цзюй-и. "Лирика". М., 1965, предисловие Льва Залмановича Эйдлина (1909-1985), историка-китаиста.
6. "Хань-шу" ("История династии Хань"), написана Бань Гу (32-92).
7. Аристид Иванович Доватур (1897-1982) - филолог-классик, профессор Ленинградского университета.
8. Яков Маркович Боровский (род. в 1896) - филолог-классик.
9. Эрши Хуавь, наследник императора Цинь Шихуанди (259-210 до н.э.), объединившего Китай.
10. Александр Юрьевич Якубовский (1886-1953) - ученый-востоковед, археолог, чл.-корр. АН СССР.
11. Наталья Васильевна Варбанец (1916-1987) - филолог, сотрудник Отдела редкой книги Гос. Публичной Библиотеки (1938-1982).
12. У Пушкина в "Пире во время чумы" этот образ в песне Председателя трактуется так: "И девы-розы пьем дыханье. Быть может... полное чумы!"

27 марта <1955>

Милый Левушка,

19-ого марта я получила твое письмо, содержащее целый ворох обид на меня. С тех пор я непрерывно пишу тебе ответ. Постараюсь разъяснить все обстоятельно и толково: Нат.<алье> Вас.<ильевне> я очень долго не давала твой адрес (хотя она настоятельно его требовала) и в открытке спрашивала тебя - дать ли ей его. Ты отнюдь не запретил мне это сделать. О тебе она со мной вовсе не говорила и не говорит. И между прочим, и сейчас скрывает от меня, что написала тебе огорчительное письмо. При этом задавать ей вопросы о ее чувствах я считала неудобным и бессмысленным. Когда она была замужем, я не видела ее больше года. Как и почему я могла думать, что она тебя любит?!
Просила я тебя ей ответить, потому что надо всегда быть учтивым, особливо с Девами-Розами. Я была уверена, что ты найдешь соответствующий моменту тон - пожелаешь ей счастья в жизни, успеха в работе и т. п. Ведь принимаю же я иногда Бондрика¹. Что тебе писали о ней Ник.<олай> Ал.<ександрович>² и Вася³ - я не знаю. Вероятно, они просто хотели как-нибудь тебя подбодрить.
Теперь Татьяна Александровна⁴. Она была у меня вчера - едет в Кострому, оттуда пошлет тебе апрельскую посылку. Она здорова, бодра и, как всегда, увлечена своей работой в музее. Я тоже очень ей благодарна за ее доброе отношение к тебе, но меня она не особенно любит или, вернее, не любит, когда я к ней прихожу, чтобы передать посылочные деньги. Однако мало ли почему это происходит.
Содержание ходатайства академика В. В. Струве⁵ я сообщала тебе в нескольких открытках - уж не пропала ли одна из них, как пропала та, которую ты написал на московский адрес. До Москвы она дошла, а дальше ни-ни.
В ответ омского писателя (Залыгина?)⁶ на твой вопрос обо мне "вкралась неточность". Никакие студенты ко мне не приходили и не интересовались моим здоровьем. Действительно, год тому назад на собрании в Союзе Писателей какие-то английские полу-футболисты, полу-фашисты задали мне довольно бестактный вопрос, но мой категорический ответ пресек дальнейшие прения⁷. На Съезде Писателей я не выступала, имя мое произнес один раз в своей речи П. Антокольский⁸ в связи с переводами Райниса и Саломеи Нерис⁹. Это было в газетах.
На днях (кажется, 15-ого) я послала тебе очень длинное и подробное письмо с нужной тебе исторической справкой (90 г. до нашей эры) и поверхностным описанием моего бытия. Но на адресе не было "Ух", потому что таков был адрес предыдущего твоего письма. Будет очень жаль, если письмо пропало.
24-ого редактор вернул мне рукопись "Корейской Антологии"¹⁰ со своим комментарием. Во вторник я повезу работу в Москву, где нужно сдать ее как можно скорее. Академик В. В. Струве сказал мне, что, по его мнению, ты мог бы быть очень полезен советами в моих азийских переводах.
Проф.<ессор>-кореист¹¹ читал мои переводы своим студентам и просвещенным корейцам. Боюсь, что им не все понравилось, - работать по подстрочникам - мука. Как угадать через русский прозаический перевод верную интонацию. Однако это первая в мире попытка перевода корейской поэзии.
Во всей этой истории с Птицей¹² меня более всего пленяет неусыпная заботливость моей судьбы, которая, очевидно, считает, что еще чего-то мне "недодала". И я могу сказать о себе: "Так улыбается бледнеющий игрок, ударов жребия уже считать не смея"¹³.
Если хочешь, я еще более развернуто изложу тебе мои соображения на этот счет, но я переписываю это письмо уже седьмой раз (с 20-ого марта) и уже перестаю понимать, что интересно, что нет.
Мне очень больно и очень обидно, что ты мог написать мне такое письмо. Я глазам своим не поверила. Что тебе писали о Птице Ник.<олай> Ал.<ександрович> и Вася - я не знаю. Вероятно, они просто хотели тебя как-нибудь подбодрить. (Зачеркнуто.) Эта фраза уже была в начале письма - не читай ее. И нашел кого спрашивать! Ты что, забыл, как она откровенно пленяла при нас Ник.<олая> Ал.<ександровича>, а мы смеялись до упаду.
Очень хорошо, что ты занимаешься востоковедением - в частности, хуннами, но не следует забывать и русскую классическую поэзию - в частности, Пушкина. Перечти "Маленькие трагедии" 1830 г. Какая глубина, какое прозренье! Я недавно где-то прочла, что обе песни в "Пире..." (Мэри и Председателя) не перевод, а сочинены самим Александром Сергеевичем¹⁴.
Перечти также мои письма и убедись, что я меньше всего на свете хотела внушить тебе, что Нат.<алья> Вас.<ильевна> как-то особенно к тебе относится. Могла ли я предположить, что после ее пятилетнего молчания, брака и т. д. ты придашь какое-нибудь значение ее эпистолярным опытам. Когда ты предложил мне в письме обращаться с ней как с невесткой, я очень удивилась.
Вот, Лева, самое длинное письмо, которое я написала за свою долгую жизнь. Она уже кончается, эта жизнь, и то хорошо.
Целую тебя. Мама.
Я сильно простужена. Насморк и мигрень, а билет уже заказан. Беда!
Спокойной ночи!
Получил ли ты открытку, где я, цитируя В. Б. Струве, сообщила тебе, что за смертью академика Якубовского только Л. Н. Гумилев мог бы вести научную полемику с буржуазными учеными по вопросу о тюрках. Каково!
_____________
1. Неустановленное лицо.
2. Николай Александрович Козырев (1908-1983), астроном, знакомый Л. Г. по лагерю.
3. Василий Никифорович Абросов (1921-1987?), ихтиолог, знакомый Л. Г. по лагерю.
4. Татьяна Александровна Крюкова (1906-1978), этнограф, с 1944 по 1978 зав. отделом Поволжья Гос. Этнографического Музея (ныне Музей этнографии народов СССР).
5. Василий Васильевич Струве (1889-1965), ученый-востоковед, с 1935 - академик, в 1941-1950 директор Института востоковедения АН СССР. О письмах В, В. Струве в защиту Л. Н. Гумилева см.: Э. Г. Герштейн. Мемуары и факты (Об освобождении Льва Гумилева) // Russian Literary Triquarterly № 13, 1976, p. 58-59, 61-62.
6. Сергей Павлович Залыгин (род. в 1913) - прозаик.
7. Молодые английские туристы попросили о встрече с опальными А. А. Ахматовой и М. М. Зощенко. Ахматова на вопрос о справедливости или несправедливости известного постановления 1946 г. ответила утвердительно. Одну из трактовок этого ответа см. в предисловии к настоящей публикации.
8. Павел Григорьевич Антокольский (1896-1978) - поэт.
9. Имеются в виду переводы Ахматовой в книгах: Райнис Я. Сочинения в двух томах. Т. 1. М., 1955; Нерис С. Стихотворения и поэмы. М., 1953.
10. "Корейская классическая поэзия" (М., 1956). Редактор и автор примечаний - А. А. Холодович.
11. Александр Алексеевич Холодович (1906-1977).
12. Н. В. Варбанец.
13. Из стихотворения Иннокентия Анненского "Август"
14. Об этом упоминается в большинстве комментариев к "Пару во время чумы" Ахматова, видимо, хочет, чтобы Л. Г. перечитал пушкинский текст.

14 апреля 1955 г.

Милая мамочка,

поздравляю тебя с наступающим праздником и желаю перестать наконец болеть. Я полагал, что ты в Москве, и отправил туда письмо для тебя, а теперь пишу в Город, но, м<ожет> б<ыть>, ты за это время уже будешь в кабинете редактора сдавать корейцев. Буду надеяться, что письмо тебя догонит.
Твой ответ был для меня очень огорчителен. <...> Единственно, чего бы я хотел от тебя, это чуточку внимания, напр<имер>, чтобы ты отвечала хотя бы на те вопросы, которые я задаю тебе касательно моих личных дел, а не мимо их. Но, кажется, и это - неисполнимое желание. Ведь точно такие письма писала ты мне, когда я был на фронте, и я точно так огорчался и расстраивался. Ну, да ладно.
Я долго думал, чем бы помочь тебе в твоих восточных делах. Будь я дома, я просто объяснил бы тебе некоторые особенности вост.<очной> психологии, истории и культуры, но кроме меня это, пожалуй, никто не сможет. <...> Самой тебе изучить историю и этнографию Востока - это и ни к чему и невозможно, - вот путь, по которому идя, можно составить себе верное, хотя и очень приблизительное впечатление о др.<евнем> Китае и Корее: смотри на их картины. В ИВАН'е есть множество прекрасных изданий: Ars Asiatica, Ars Sinica, Sizin¹ … и т. п.
Но не просто смотри на картинки, а замечай века, и когда ты уловишь последовательность перехода стиля, - ты поймаешь то ощущение, которое тебе нужно, и тогда китайцы и корейцы будут твоими переводами довольны. Они вообще довольно привередливый народ. Один мой дружок, любя поэзию, заявил, что у Некрасова "слова слабые", а у Лермонтова "сильные". И это при том, что, хорошо понимая, он почти ничего не мог верно произнести, - т. е. звучание для него пропадало. И все-таки...
Сравнивай эпохи, и почувствуешь особенности Востока. При твоих ассоциативных способностях ты овладеешь этим методом быстро. Нет нужды в том, что ты не сможешь словами определить отличие одной эпохи от другой, ты будешь его видеть, ощущать, - и тебе тогда дастся ритм истории. Метод этот несовершенный, но лучше, чем советы востоковедов типа <...> У таких людей есть лишь два качества: апломб и невежество. <...>
Посылку и 100 р.<ублей> я получил. Спасибо.
Целую тебя. L
_____________
1. Искусство Азии, Искусство Китая, Шицзин (лаг.). "Ars Asiatica" издается в Париже. "Sizin" возможно "Sirin", японский журнал "Лес истории"

29 апреля (1955)

Лев!

Твое письмо от 14 апреля я получила только сейчас. Конечно, твою просьбу относительно Наталии Васильевны я выполню в точности, тем более, что она вполне разумна. Научную справку давали не какие-то неизвестные тебе китаисты, а твоя знакомая Ольга Петровна¹, и действительно в полчаса. О промежуточных датах ее не спрашивали, а вопрос был поставлен так: в 90 или 97 году произошла капитуляция. Она опытный архивный работник и сейчас занята разбором какого-то древнего китайского архива. Твои неконфуцианские (исключая из них последнее) письма очень меня огорчали. Поверь, что я пишу тебе о себе, о своем быте и жизни решительно все. Ты забываешь, что мне 66 лет, что я ношу в себе три смертельные болезни, что все мои друзья и современники умерли. Жизнь моя темна и одинока - все это не способствует цветению эпистолярного стиля.
Дорогой мой мальчик, я должна очень огорчить тебя: скончался Николай Васильевич Кюнер² - твой учитель. Он так любил тебя, что плакал, когда узнал о постигшем тебя. Я спрятала на память об этом светлом человеке известие о его смерти, напечатанное в "Ленинградской правде".
В изд.<ательстве> "Искусство" выходят все произведения Шекспира в старых и отчасти новых переводах. Мне предложили "Тимона Афинского"³. Помнишь ты его? Договора еще нет, да и будут ли у меня силы для такой большой работы.
Здесь наконец весна - сегодня поеду в гости в новом летнем пальто - это будет мой первый выезд. Целую тебя крепко.
Мама.
Москва красивая, светлая - подходит праздник - все как-то свежо и чисто.
_____________
1. Ольга Петровна Петрова (1900-1993). филолог-японист, научный сотрудник Института востоковедения АН СССР с 1942 г., в 1953-1960 - зав. кафедрой японской филология ЛГУ.
2. Николай Васильевич Кюнер (1877-1955) - востоковед, в 1934-55 гг. заведовал сектором Восточной и Юго-Восточной Азии Института этнографии АН СССР.
3. Перевод этой шекспировской драмы Ахматовой осуществлен не был.

6 апреля <1956>

Здравствуй, Левушка,

только что я кончила перевод Чао Чжаня (17.00) "Похороны цветов"¹. В этом стихотворении есть какая-то дремотная прелесть, которую очень трудно передать.
У Василия Васильевича² было воспаление легких с ослаблением сердечной деятельности, но, по-видимому, все обошлось благополучно. На дачу я сегодня не еду, чтобы работать, работы набралось масса, а сил мало.
Мне подарили персидскую миниатюру 16 в. невообразимой красы³. Вокруг нея стихотворная надпись - кажется, позднейшая. Призванный для этого специалист прочел и перевел ее.
В Эрмитаже большая выставка французов. Если бы не лестница, я непременно пошла бы.
Не хворай, милый сынок, и пиши мне. Это моя единственная радость. Целую.
Мама.
_____________
1. Чао Чжань, правильнее Цао Чжань, лит. псевдоним Цао Сюэцинь (1715-1762, по другим сведениям 1724-1764) - китайский писатель.
2. В. В. Струве.
3. Позже Ахматова подарила эту миниатюру сыну.

13 апреля 56 г.

Это маме.
Спасибо, милая мамочка, за вкусную посылку. У нас уже весна, и вытаяла большая куча оптимистических слухов, именуемых парашами. Я ждал экземпляра твоих корейцев¹, но в огорчении утешаюсь Сыма Цяном². Вот умница! Но все портит неполнота перевода³. Уж очень это вольное обращение с трудами гениев. Что ты сейчас не пишешь - я понимаю. Тебе муторно писать, когда судьба сына вот-вот решится, но спасибо Эмме⁴ - она пишет, и я не беспокоюсь зря. Дни проходят быстро: днем работаю, вечером, напившись чаю, читаю о древнем Китае. Творческий импульс выдохся, видимо наступила старость.
Целую тебя, милая мамочка, и еще раз благодарю за твои заботы обо мне. Но как медленно тянется эта канитель!
Leon
_____________
1. Сборник "Корейская классическая поэзия" - с переводами Ахматовой.
2. Сыма Цянь (ок. 140 г. до н.э. - ок. 26 г. до н.э.) - китайский историк, "отец китайской историографии".
3. Сыма Цянь. "Избранное", М., 1956.
4. Эмма Григорьевна Герштейн - филолог, друг Ахматовой и Льва Гумилева.

17.IV.56 г.

Это маме.
Спасибо, мамочка, за хорошее письмо. <...> Это очень хорошо, если пошлешь книгу моему другу; это его подбодрит, а то он сомневается, что его помнят. Его адрес: Новосибирская обл<асть>, Колыванский р<айо>н, пос<елок> Жирновка, Мих.<аил> Фед.<орович> Хван¹.
Постарайся больше не болеть, я сделаю то же. Читаю Сыма Цяня в третий раз с неослабевающим восторгом. Все больше чувствую древний Китай, это меня очень обогатило, А остальное по-прежнему. За окном падает мокрый снег, приходят письма, как тени живой жизни, и судорожно теплится огонек мысли, которому не хватает топлива. Спасибо за бывшую и будущую посылку, которая, надеюсь, придет к Празднику. Если ты богатая, - пришли рублей 100, ибо я сейчас ничего не зарабатываю, т<ак> к<ак> обучаюсь ремеслу, а немного горячей пищи по вечерам очень не мешает. Поблагодари Эмму² за ее письма, очень мне помогшие в развеянии тоски. Орику³ я писал и еще напишу.
Целую.
Leon
_____________
1. Михаил Федорович Хван (1904-1978) - иероглифист, знакомый Л. Г. по лагерю, жил у Гумилева в Ленинграде.
2. Э. Г. Герштейн.
3. Орест Николаевич Высотский (1913-1992) - единокровный брат Л. Г

26 апр. <1956>

Милый Львец, я все еще дома. Приехала на неделю, но захворала - был сильный сердечный приступ - сейчас ехать нельзя. А тем временем пришла весна и белые ночи. Твои открытки ждут меня в Москве. Спасибо тебе за них. Получил ли ты корейский сборник?¹
Приходил фотокорреспондент из Тасса и раз тридцать щелкал аппаратом, стремясь получить некое подобие меня. Но ты знаешь, как я не фотогенична. Он сказал мне, что это для заграницы и нужна именно современная фотография. Прости, что пишу тебе о таких пустяках (того и гляди ты опять разгневаешься, как за московский тополь), но у меня из-за моей болезни так мало новых впечатлений, а последние дни даже читать не могу.
Умер Вл.<адимир> Геор.<гиевич> Гаршин².
Целую. Мама.
Посылка отсюда послана дней 10 тому назад. Сегодня пишу только одну открытку. Вчера перевела тебе 100 рб. по телеграфу.
_____________
1. "Корейская классическая поэзия". М., 1956.
2. Владимир Георгиевич Гаршин (1887-1956) - профессор, доктор мед, наук, близкий друг Ахматовой с конца 1930-х гг.

(утро)
28 апреля (1956)

Пришли две твои открытки из Москвы, дорогой Левушка! Благодарю тебя за них, а еще больше за обещание не хворать. Сегодня, несмотря на серый день, Ира¹ уговаривает меня поехать на дачу. По всей вероятности я соглашусь. Видела у Казанских² Доватура: он гладкий, веселый, вполне благополучный и шлет тебе привет.
Когда теперь из окна машины я вижу Ленинград (ходить пешком мне трудно) - такой невообразимо знакомый - я сама кажусь себе тенью, пролетающей по родным местам.
О, если бы я снова могла работать.
Целую. Мама.
_____________
1. Ирина Николаевна Пунина, дочь Н. Н. Пунина, искусствовед.
2. Борис Васильевич Казанский (1889-1962), филолог-античник, профессор Ленинградского университета, и его дочь, Татьяна Борисовна Казанская (1916-?), переводчик.

(вечер)
28 апреля <1956>

Поездка на дачу сегодня не состоялась. Время идет необыкновенно медленно - все как-то застыло. Я не могу ни работать, ни читать. Если бы мне было надо написать письмо кому-нибудь, кроме тебя - я бы лучше бросилась в Неву. Но тебе я пишу с легкостью, сделав когда-то нечеловеческое усилие. Если эта страничка самонаблюдений приведет тебя в дурное настроение - прости. Корейского сборника почему-то нет до сих пор в продаже ни здесь, ни в Москве.
До свидания, сын, будь здоров. Крепко целую тебя.
Мама.
Из твоего письма от 21 апр.<еля> выясняется, что ты еще не получил 100 р., которые я выслала тебе 25-го по телеграфу. Жаль!
Лед прошел - на дворе лето, но деревья стоят еще совсем черные. Знаешь, Левушка, мне как-то нравится, что никто (включая Бондрика) ни минуты не сомневается, что ты, вернувшись, можешь углубленно и плодотворно заниматься историей. Как это ты заработал такое?

Крепко целую.

Мам.

4 мая <1956>

Посылаю тебе три устаревшие открытки, как доказательство, что думаю о тебе непрерывно. Отправить их своевременно не удалось, потому что у меня снова был сердечный припадок, а потом я была на даче. Пришло твое письмо от 21 апр.<еля>.
Спасибо за отзыв о корейском сборнике. Первые 10 сичжо¹ - действительно перевод с китайского, ибо написаны до изобретения корейского алфавита. Примечания делал не Холодович, а Ярославцев². Холодович же дал мне чудесные подстрочники и очень облегчил мою работу.

(Написано на обороте открытки от 28 апреля - утро.)

_____________
1. Сичжо - короткое стихотворение (трехстишие), классическая форма корейской поэзии XV - XVII вв. Ахматова говорит о первых десяти сичжо, открывающих третий раздел в сборнике "Корейская классическая поэзия".
2. Геннадий Борисович Ярославцев, московский китаист, переводчик, редактор.

5 мая <1956>

Сейчас, дорогой сынок, получила твою открытку от 26-ого апреля. Благодарю тебя. Одновременно вернулось извещение о вручении тебе (29-ого апр.<еля>) очередной посылки. Значит, ты уже сыт, а то Эмма¹ упрекает меня, что я тебя плохо кормлю, а я огорчаюсь. Деньги ты тоже, должно быть, уже получил. Однако вышлю на днях еще. Оказалось, что никто не знает, как переводить Тагора². А это дело спешное. Сегодня буду говорить с редактором.
Как видишь, я еще дома; хотя уже неделю не было сердечного припадка, ехать не решаюсь. На моем столе рядом с оленьим бюваром³, кот.<орый> ты помнишь, стоят две розы - это первые в этом году. Целую.
Мам.
(На открытке штемпель: адресат выбыл 14/V-56 г.)
_____________
1. Э.Г. Герштейн.
2. Стихотворения Р. Тагора, переведенные Ахматовой, опубликованы: "Голоса поэтов", М., 1965; "Классическая поэзия Востока", М., 1969.
3. Шитый бисером бювар с изображением оленя, подарок О. И, Рыбаковой. В настоящее время - в Музее Анны Ахматовой в Фонтанном доме.

13 февраля (1957?)

Милый мой сынок Левушка,

пишу тебе, чтобы еще раз сказать, как меня радуют твои звонки. Я ими только и живу все эти дни. Я так измучилась в Москве, когда не могла говорить с тобой. Я все время дома - звони, пожалуйста. Вспоминала нашу жизнь - довольно величавое зрелище.
Пойми, что я меньше всего хочу сделать по-своему и буду совершенно терпеливо ждать, когда ты приедешь и сам мне все растолкуешь.
Крепко тебя целует
старая Мама.

17 окт<ября>, <1957?>

Мой милый Левушка,

вот мне и лучше, и я уже могу писать сама. Сейчас самый знаменитый врач Москвы проф. Вотчал¹ смотрел меня и сказал, что хочет, чтобы к 1 ноября я сидела в кресле.
Лежать надоело, но выбора нет.
О московской девочке² я сказала Ире, когда говорила с ней по телефону. Девочку ждут на Коннице³. Как твои дела и здоровье? Я, несмотря ни на что, сдала корейский сборник⁴. Целую крепко.

Мама.

_____________
1. Борис Евгеньевич Вотчал (1895-1971) - терапевт, академик Академии медицинских наук СССР.
2. Неустановленное лицо.
3. На ул. Красной Конницы (д. 4, кв. 3) Ахматова вместе с семьей И. Н. Пуниой жила с 1952 по 1961 г.
4. "Корейская классическая поэзия", М., 1958.

9 декабря <1957?>

Мой Левушка, перед тем, как я рухнула во второй раз (кажется, 26-ого ноября), я позвонила Виноградовым¹. Они были очаровательны. Виктор Владимирович спросил, в Москве ли ты, и сказал, что очень хочет тебя видеть. Во время болезни меня навещал Липкин², обещал содействовать твоей книге³, так как знает всех и Гафурова⁴, и т, д.
Как ты живешь? Как твое здоровье? Благодарю тебя за милое письмо. Про меня спроси Иру, я сама толком не знаю, что со мной, да, верно, и скрывают. Звонил Сурков⁵, говорил с Ниной⁶ - предлагал врачей, больницу - все на свете, очень обиделся, когда Нина сказала, что моя книга запрещена⁷, позвонил сам в Гослит и узнал, что там ждут сигнальный экземпляр из Венгрии, где ее печатают.
Крепко тебя целую. Позвони.
Мама.
_____________
1. Виктор Владимирович Виноградов (1895-1969) - языковед, литературовед, академик АН СССР, автор книги "О поэзии А. Ахматовой", Л., 1925.
2. Семен Израалевич Лппкин (род. в 1911) - поэт, переводчик.
3. Речь идет о книге Л. Н. Гумилева "Хунну", М., 1960.
4. Бободжан Гафурович Гафуров (1908-1977) - востоковед, с 1956 г. - директор Института востоковедения АН СССР.
5. Алексей Александрович Сурков (1899-1983) - поэт, общественный деятель.
6. Н. А. Ольшевская.
7. Речь идет о книге стихотворений Ахматовой (М., 1958), в составлении которой А. Сурков принимал активное участие. О судьбе этого сборника см.: Л. Чуковская. Записки об Анне Ахматовой. Т. 2: 1952-1962 // Нева., 1993, № 5-6. С. 146-147, 152-153, 156.

Телеграммы

<17 апреля 195?)

ПРИЕХАЛА ВОСКРЕСЕНЬЕ ЖИВУ КОМАРОВЕ¹ ПОЗВОНИ НА КОННИЦУ МАМА
_____________
(На обороте рукой Льва Николаевича Гумилева написано:
"Текст составлен воспитанницей моей матери А. Каминской. Следовало послать приглашение на дачу на лето".)

1. Дача в Комарово была предоставлена Ахматовой Литфондом весной 1955 г.

<1959> Почтовый перевод
на 500 руб.
Москва, Большая Ордынка
17, кв. 131

Милый Львец,

посылаю тебе, как было условлено, 500 рб. Деньги за сербские песни² еще не переведены.
Два мои стихотворения напечатаны в газете "Литература и жизнь"³ (воскресенье). Целую крепко. Будь здоров.
Мама.
_____________
1. Адрес Ардовых.
2. Вероятно, речь идет о переводах, помешенных в сборнике "Сербский эпос". Т. 2, М., 1960.
3. В газете "Литература и жизнь" 5 апреля 1959 г. были напечатаны стихотворения "Летний сонет, и "Музыка".

<1.9.1961>

ЛЕВУШКА МОЙ АДРЕС УЛИЦА ЛЕНИНА 34 KB 23¹ ЖДУ ТЕБЯ ЦЕЛУЮ = МАМА
_____________
1. На ул. Ленина Ахматова переехала в 1961 г. и прожила здесь до конца жизни.

<3.3.> 1962

ПОЗДРАВЛЯЮ СЫНА¹ ЦЕЛУЮ КРЕПКО ЖЕЛАЮ РАДОСТИ = МАМА
_____________
1. День Ангела Л. Н. Гумилева 3 марта.

1962

ПОЗДРАВЛЯЮ ТЕБЯ С СЕГОДНЯШНИМ ПРАЗДНИКОМ¹ ЖЕЛАЮ РАДОСТИ ЦЕЛУЮ = МАМА
_____________
1. Скорее всего, поздравление с днем рождения.

<2.3.> 1963

ПОЗДРАВЛЯЮ ДНЕМ АНГЕЛА ВСЕГДА ПОМНЮ И ЛЮБЛЮ = МАМА

Публикация писем А. А. Ахматовой подготовлена Н.В. Гумилевой,
писем Л. И. Гумилева - A.M. Панченко