Представление о многослойности текста, где все "двоится и троится", стало уже "общим местом" в ахматоведении. Однако если в отношении "Поэмы без героя" раскрытие реальных и литературных прототипов считается правилом хорошего тона, то в примечаниях к "Энума элиш" данный подход, к сожалению, не отразился в должной мере. Приходится констатировать, что проблема комментирования пьесы в единстве биографических, ритуальных и литературных подтекстов до сих пор не решена.

Так, например, во всех ахматовских упоминаниях о гибели текста фигурирует точная дата сожжения: "В Ташкенте (1943-1944 гг.) я сочинила и написала пьесу "Энумаелиш", кот<орая> была сожжена 11 июня 1944 в Фонтанном Доме. Теперь она вздумала возвращаться ко мне"¹; "Пьеса "Энумаэлиш", состоящая из трех частей: 1) На лестнице 2) Пролог 3) Под лестницей. Писалась в Ташкенте после тифа (1942 г.), окончена на Пасху 1943. (Читала Козловским, Асе, Булгаковой, Раневской, А. Н. Тихонову, Адмони) Сожгла 11 июня 1944 в Фонтанном Доме"²; "Сгорела 11 июня 1944 в Шер<еметевском> Доме"³.

Комментаторы "Энума элиш" подвергают сомнению истинность этой даты, хотя свидетельства современников достаточно противоречивы: "Приятельница Ахматовой С. К. Островская, которая познакомилась с ней 21 сентября 1944 года, рассказывала составителю этого издания (М. М. Кралину. - П. П.), что Ахматова читала ей пьесу. "Пьеса была записана в коричневой тетради с клеенчатым переплетом, никаких стихов в ней не было, а по стилю это напоминало острую гротесковую прозу в манере сатир раннего Булгакова". В. Г. Адмони также рассказывал составителю, что он и его жена, Т. И. Сильман, слушали пьесу из уст Ахматовой, скорее всего, в 1946 году. С другой стороны, Э. Г. Герштейн свидетельствует, что, приехав в Москву в 1946 году, Ахматова сказала ей, что сожгла пьесу "по художественным соображениям""⁴. В воспоминаниях Н. Я. Мандельштам высказана другая версия: "<…> в Ташкенте появился "Пролог", который она бросила в печь в конце сороковых годов в ночь после ареста и увода Левы. Пьеса попала в печку вместе с тетрадями, где были записаны стихи"⁵. М. М. Кралин приводит еще один факт, опровергающий авторскую датировку: в июне 1944 г. Ахматова не только не жила в Фонтанном Доме (приехав из эвакуации, она временно остановилась у Рыбаковых), но 11 июня выступала на радиомитинге в Пушкине⁶.

Увлекшись вопросом о соответствии/несоответствии реальности, комментаторы упускают из виду несомненный ритуальный характер авторской датировки: 11 июня - день рождения Ахматовой по старому стилю. А участие в праздновании пушкинского юбилея лишь усилило этот фактор. Кстати, юбилей (или "полуюбилей") был в июне 1944 г. не только у Пушкина, но и у Ахматовой: соответственно 145 и 55 лет. В ХХ веке день рождения писателя становится предметом активного мифотворчества: вспомним хотя бы Цветаеву и Хлебникова⁷. Творчество Ахматовой - безусловное подтверждение сказанного, а изменение календарных рамок, вызванное переходом на новый стиль, расширило возможности мифологизирования: "Что же касается дня рождения, то тут была известная путаница. Начать с того, что она писала в автобиографии "Я родилась 11 (23) июня", а праздновала, как правило, 23-го и 24-го, прибавляя к дате рождения по старому стилю то 12 дней, поскольку оно случилось в прошлом веке, то 13 - поскольку отмечалось в тот же день уже в новом. Во-вторых, она любила заметить мимоходом, что родилась в праздник Владимирской иконы Божьей Матери, установленный в память избавления Руси от ордынского хана Ахмата, ее легендарного предка, на котором кончилось татарское иго. Но этот день - 23 июня по старому стилю, 6 июля по новому. <...> Существенным же было ее утверждение, письменно и устно повторяемое, что она родилась в ночь на Ивана Купалу, то есть опять-таки на 24 июня по старому, 7 июля по новому стилю"⁸.

Таким образом, мифологический комплекс "день рождения" мог включать несколько дат: 11 июня н. ст. - 11 июня ст. ст./23-24 июня н. ст. - 23-24 июня ст. ст./6-7 июля н. ст. Символика собственно дня рождения усложняется за счет тезоименитства: 12/25 июня Церковь празднует Обретение мощей и второе прославление благоверной великой княгини Анны Кашинской. О ней Ахматова вспоминает в "Причитании" 1922 года ("Анна - в Кашин, уж не княжити, / Лен колючий теребить"⁹), и о ее трагической судьбе заставляет вспомнить ахматовская биография¹⁰. А к празднику Владимирской иконы Божией Матери приурочены обрядовые действа на Светлоярском озере, что придает Ахматовой "исконный" (не только "по духу", но и "по рождению") статус китежанки. Назвав так Ахматову¹¹, Клюев увидел и акцентировал уже существующую связь. Именно в этом ключе, на наш взгляд, следует интерпретировать клюевские аллюзии в поэме "Путем всея земли".

Дата рождения - наиболее ритуально значимая дата в жизни человека, личный Новый Год, и дата сожжения текста связывает ахматовскую пьесу с древневавилонским новогодним ритуалом, частью которого был космогонический эпос "Энума элиш". По нашему глубокому убеждению, связь ахматовской драмы с вавилонским обрядом и поэмой о Мардуке может быть осмыслена не в сюжетном, а в ритуальном плане¹². В этом смысле "Энума элиш" действительно становится "попутчицей" "Поэмы без героя", а местом совершения ритуала выбран наиболее мифологизированный локус ахматовского творчества - Фонтанный Дом, вмещающий в "Поэме" именно новогодние действа.

"Энума элиш" полна бытовыми декорациями, частными разговорами и ситуативными смыслами, однако не следует забывать, что бытовые детали прошли сквозь толщу литературного и - шире - культурного опыта. Примером избыточного внимания к реальной подоплеке могут служить имена собственные, зашифрованные одной буквой, в частности, фамилия Жданова и название гостиницы М. Думается, публикаторы несколько перестарались, раскрыв их прямо в тексте пьесы¹³: мы имеем дело не с недописанными или сокращенными словами, а с достаточно традиционным литературным приемом¹⁴, к которому обращались и Пушкин, и Соллогуб¹⁵. В "Энума элиш" этот прием одновременно и акцентирован, и подвергнут сомнению: "Коломбину и Драгуна исполняли знаменитые артисты того времени, а Арлекина - некто, никогда не открывший своего лица и называвшийся одной буквой (смыта соленой водой)"¹⁶.

Среди всех героев с зашифрованным именем, пожалуй, самая необычная судьба в "Энума элиш" постигла Жданова: его Ахматова поместила в стихию языка. Аллюзии на постановление 1946 года столь явны и четки, что читатель без труда может соотнести фигуру председательствующего со Ждановым, а вот пародийная стилистическая окраска словосочетания "товарищ Ж." значительно отличается от обычной официальной формулировки "товарищ Жданов"¹⁷.

Вводя в пьесу фамилию "Жданов", Ахматова акцентирует ее внутреннюю форму: "Он: Ты знаешь, что ждет тебя? Она: Ждет, ждет... Жданов. Слетаются вороны и хором повторяют последнее слово"¹⁸. Характерно здесь "что" вместо "кто": Жданов как личность не вызывает интереса, важно событие, участником которого он стал (ср. с ахматовской записью 1962 г.: "Казалось, этот гос<ударственный> деятель только и сделал в жизни, что обозвал непечатными словами старую женщину, и в этом его немеркнущая слава"¹⁹). Глубже скрыт он в четверостишии "Дорогою ценой и нежданной...", включенном в "Энума элиш":

Ахматовская датировка этого четверостишия - "1946. Фонт<анный> Дом. Август"²¹ - недвусмысленно указывает на его связь с постановлением о журналах "Звезда" и "Ленинград", а фамилия Жданова дана в отрицательной форме ("нежданной"): языковая система позволяет перечеркнуть то, что в реальной жизни отменить нельзя.

"Гостиницу М." М. В. Толмачев и С. А. Коваленко однозначно идентифицировали как "Москву"²². Между тем, на эту роль претендует и "Метрополь", находившийся в ведении Всесоюзного общества "Интурист" и потому бывший вполне вероятным местом знакомства с юношей - "знатоком" латинских букв и французских слов. Еще важнее, что построенная в 1899-1903 гг. гостиница по праву считается "энциклопедией русского модерна"²³, частью истории "серебряного века", и для Ахматовой она была связана с событиями 1910-х гг.: "В августе 1911 г. Н<иколай> С<тепанович> и я поехали из Слепнева в Москву. В ресторане "Метрополя" завтракали с С. А. Поляковым (издателем "Весов"). Он подробнейшим образом объяснял нам, отчего он закрыл "Весы", что очень огорчало Гумилева. <...> Потом у нас в гостинице был сам Белый. Брал у Г<умиле>ва стихи в альманах "Мусагет""²⁴.

Достаточно прозрачна аллюзия на поэта М.: "Знаешь, что с М. из-за стихов случилось!"²⁵, - по справедливому замечанию М. М. Кралина²⁶, наиболее вероятным прототипом является Мандельштам. О том, что случилось с ним "из-за стихов", - арестах и гибели - Ахматова повествует в "Листках из дневника", однако в другом фрагменте "Энума элиш" та же мысль развивается в более общем плане: "Федя: И, пожалуйста, чтоб не стихи. Ты знаешь, что теперь бывает за стихи. № 2: Знаю - все знают"²⁷. Многократно подтвержденное и выстраданное судьбами поэтов суждение о том, что от стихов "только горе", в принципе, в доказательствах не нуждается. Однако интересно сопоставить его с булгаковской пьесой "Пушкин. Последние дни": "Битков (выпивает, пьянеет). Да, стихи сочинял... И из-за тех стихов никому покоя, ни ему, ни начальству, ни мне, рабу божьему, Степану Ильичу... я ведь за ним всюду... но не было фортуны ему... как ни напишет, мимо попал, не туда, не те, не такие... Смотрительша. Да неужто казнили его за это? <...> Человек как человек. Одна беда, эти стихи..."²⁸

Э. Г. Бабаев вспоминал: "О пьесе М. А. Булгакова "Последние дни" я много слышал от Анны Андреевны еще в те времена, когда она писала "Пролог""²⁹. Э. Г. Бабаев связывает с "Последними днями" замысел "Поэмы без героя"³⁰. Можно найти и другие параллели, например, в использовании образа "тринадцатого часа":

"Ты лучше в кабинете на часы погляди. Что же ты чинил? Час показывают, тринадцать раз бьют"³³. В "Энума элиш" число тринадцать, при достаточно традиционной символике, тесно связано с булгаковской прозой. Тринадцатая квартира героини ("В этой тринадцатой ее квартире нам побывать не пришлось, во-первых, потому что в такие районы ходить небезопасно даже днем, затем, по слухам, лестница, кажется, из известного фильма "Рим в 11 часов""³⁴), по замечанию Т. А. Пахаревой³⁵, напоминает "нехорошую квартиру" из романа "Мастер и Маргарита". Другая квартира, в которой "сходили с ума - трое", а остальные жильцы "пребывали в вожделенном здравии, дрались на кухне с вызовом милиции и неотложной помощи, писали друг на друга доносы (коллект<ивно> и в одиночку), судились от семи до семидесяти раз в год из-за нетушения света в уборной"³⁶, несомненно, родственна "коммуналкам" булгаковских рассказов и очерков и тринадцатому дому Эльпит-Рабкоммуна. Совершенно очевидны и аллюзии на "Воронью слободку" из романа Ильфа и Петрова "Золотой теленок", обитатели которой "считались людьми своенравными и известны были всему дому частыми скандалами и тяжелыми склоками"³⁷: "Остальные жильцы квартиры 113 <...>, наконец, к общей радости добились того, что уборная, а заодно и водопровод, были навсегда заколочены"³⁸; "Парадный ход "Вороньей слободки" был давно заколочен по той причине, что жильцы никак не могли решить, кто первый должен мыть лестницу. По этой же причине была наглухо заперта и ванная комната"³⁹.

Ахматова усложнила числовую символику квартиры - не 13, а 113. Возможно, номер был просто позаимствован из жизни (хотя на квартиры № 13 Ахматовой тоже "везло" - она жила в Москве и у Ардовых, и у Н. Н. Глен: ""Конечно, тринадцать! Иначе быть не может", - сказала мне по телефону А. А."⁴⁰). В Москве на Чкаловской улице в доме 14/16, в квартире 113, жил Самуил Яковлевич Маршак. Именно здесь остановилась Ахматова после прилета из осажденного Ленинграда и неоднократно бывала в послевоенное время (см., например, дневниковую запись: "3 января 1957, 3 ч. обедать у Фаины, 5 ч. Маруся у меня, веч<ером> я у Маршака"⁴¹). Конечно, независимо от наличия или отсутствия реальной подоплеки, номер 113 мог прельстить Ахматову множественностью смыслов: в нем сочетаются значения многократности, повторяемости (ср.: сто раз) и несчастия, роковой роли; Пушкин, например, в письме В. Ф. Вяземской назвал Наталью Гончарову своей "сто тринадцатой любовью"⁴².

С деятельностью Маршака может быть связан другой эпизод в "Энума элиш": "Выносят портрет Сталина и вешают [ни на что - просто так] на муху. Портрет от ужаса перед оригиналом держится [ни на чем] на мухе"⁴³. По свидетельству И. С. Маршака⁴⁴, его отец принимал активное участие в написании и издании детской книжки "Лев Петрович" В. А. Пяста, где были строки:

Не исключено, что часики Льва Петровича и портрет Сталина, висящий на мухе в ахматовской пьесе, имели какой-то общий устный источник.

Однако вернемся к персонажам "Энума элиш", обозначенным инициалом: товарищ Ж., поэт М., художник А., в котором без труда угадывается Натан Альтман, предполагают наличие конкретного прототипа и у "знаменитого хирурга R., так успешно сделавшего ей пластическую операцию, что ее и родная мать не узнает"⁴⁶. Можно только догадываться, кто скрывается за этой фигурой. В число вероятных "претендентов", видимо, стоит включить и Александра Эдуардовича Рауэра (1871-1948) - одного из основоположников челюстно-лицевой пластической хирургии в СССР, работавшего в Москве. Автор многих исследований, Рауэр считался признанным авторитетом в данной области и в памятном для Ахматовой 1946 году стал лауреатом Государственной премии СССР. Неславянская фамилия Рауэра могла бы служить одним из объяснений латинской буквы R. в "Энума элиш", но, к сожалению, мы не располагаем какими-либо сведениями о том, знала ли Ахматова о существовании этого человека.

Обозначение героя инициалом - не редкость в ахматовских произведениях. В заключение вспомним одного персонажа прозы о "Поэме без героя": "Некто Ч<апский> в Ташкенте церемонно становится на одно колено, целует руки и говорит: "Вы - последний поэт Европы" (1942 г.)"⁴⁷. Неоднократно отмечалось, что этот эпизод отразился в стихотворении "Тринадцать строчек" ("И наконец ты слово произнес / Не так, как те... что на одно колено"⁴⁸) и в "Энума элиш": "Неизвестный становится на одно колено и с смертельным криком исчезает"⁴⁹. Не касаясь в данной работе темы "Юзеф Чапский в творческой биографии Анны Ахматовой", обратим внимание, что на этой фразе "обрывается" "Пролог": "Х.: Там полпьесы. Женщина: Ничего, я сейчас сделаю конец. Х.: Там стихи. Женщина: Стихи-то все равно я пишу. Какое там последнее слово? Х.: "Неизвестный становится на одно колено и с смертельным криком исчезает" Женщина: Ладно. (Пишет). Знаю"⁵⁰. Фрагмент датирован 2 октября 1963 года, а весной того же года, 17 апреля, Ахматова размышляет о жанре пушкинского "Мы проводили вечер на даче": ""Мы проводили вечер..." нисколько не отрывок повести или романа... Если представить себе "Мы проводили..." в стихотворной или драматической форме (в которой, кстати сказать, она почти и написана), становится ясно, что последняя фраза - это отличный крепкий пушкинский конец: "Алексей Иванович встал и тотчас исчез".

Дальше ничего не могло быть"⁵¹.