В Слепневе Гумилевым было написано немало стихотворений, в том числе шуточные стихи:
Он в четверг мне сделал
предложенье,
В пятницу ответила я "да".
"Навсегда?" - спросил он.
"Навсегда".
И, конечно, отказала
в воскресенье..."
Олег Точеный (публикация) //
Подмосковье. 13.04.1996.
"...Помню 15 июля 1911 г. в Борискове:
Из логова змиева,
Из города Киева,
Я взял не жену, а колдунью.
А думал - забавницу,
Гадал - своенравницу,
Веселую птицу-певунью.
Покликаешь - морщится,
Обнимешь - топорщится,
А выйдет луна - затомится,
И смотрит, и стонет,
Как будто хоронит
Кого-то - и хочет топиться.
Твержу ей: "Крещеному
С тобой по-мудреному
Возиться теперь мне не в пору.
Снеси-ка истому ты
В днепровские омуты,
На грешную Лысую гору".
Молчит - только ежится,
И все ей неможется,
Мне жалко ее, виноватую,
Как птицу подбитую,
Березу подрытую,
Над участью, Богом заклятою".
Эти стихи Николай Степанович читал, бывая в гостях вместе с Анной Андреевной, конечно, спросив предварительно у нее разрешения".
Д.Д. Бушен. Со мной говорил Гумилев // Жизнь Николая Гумилева. Л., 1991.
"Братья, исполните радостный танец!
Прибыл в наш край из-за дальнего понта
Славу затмить мексиканца Бальмонта
С грузом стихов Гумилев-африканец!
Трон золотой короля Менелика
Гордо отринув, привез он с собою
Пояс стыдливости, взятый им с бою
У эфиоплянки пылкой и дикой.
Славы Синдбадовой гордый наследник,
Рас-Мангашёю пожалован в графы,
Он из страны, где пасутся жирафы,
Вывез почетный за храбрость передник.
С буйволом бился он, львов истребитель;
В битвах смирил непокорных адалей.
В поисках новых неведомых далей
Юным поэтам он лучший учитель.
Перед героем слоны трепетали;
Пряталась в нору трусливо гиена
И преклоняли покорно колена,
Ликом к земле припадали адали*.
Перьями страуса гордо украшен,
С гривою льва над челом благородным,
Пред крокодиловым зевом голодным,
Грозно отверстым стоял он бесстрашен.
И, возвратившись к супруге на лоно,
Ждавшей героя верней Пенелопы,
Он ей рога молодой антилопы
С нежной улыбкой поднес благосклонно".
* адали - дикое африканское племя, причинявшее много неприятностей нашему путешественнику-поэту.
А.А. Кондратьев - В.М. Кривичу. Песнь торжественная.
На возвращение Гум-ва из пут-вия в Абиссинию (в 1911 г.?) (ЦГАЛИ).
"В гимназии Я.Г. Гуревича, где Гумилев учился в первом классе (он вспоминал о ней без приязни и, уже будучи взрослым, говорил, что одна Лиговская улица, где находилась гимназия, наводит бесконечную тоску), преподавателем немецкого был Федор Федорович (Фридрих Фридрихович) Фидлер. С немецким у Гумилева отношения были неважные - подруга детства Ахматовой В.С. Срезневская вспоминала, как они дразнили Гумилева, декламируя немецких классиков из хрестоматии. У Фидлера Гумилев перебивался с двойки на тройку. Впоследствии в 1915 году Фидлер записал в дневнике, что Гумилев был один из несимпатичнейших его учеников и что Фидлера он не любил, хотя и не показывал этого (на запись эту обратил мое внимание специалист по русско-немецким литературным связям К.М. Азадовский). Переводчик русской поэзии на немецкий, Фидлер был непременным гостем писательских компаний. В гости, на литературные торжества, на поминки он являлся с обязательным альбомом, по поводу которого Куприн сочинил:
Юбилеют ли медведя,
Червяка ль кладут во гроб,
Как сейчас же Фидлер Федя
Пристает, писали чтоб.
Литературовед Ксения Кумпан сообщила мне три гумилевских экспромта в этих альбомах. Вот акростих 1912 года:
Фидлер, мой первый учитель
И гроза моих юных дней,
Дивно мне! Вы ли хотите
Лестных от жертвы речей?
Если теперь я поэт, что мне в том,
Разве он мне не знаком,
Ужас пред вашим судом?!
Эту же тему Гумилев продолжил, встретившись с Фидлером на чествовании приехавшего в Петербург Эмиля Верхарна 25 ноября 1913 года:
На вечере Верхарена
Со мной произошла перемена,
И забыл мой ужас детский
(перед Вами),
Я решился учиться по-немецки.
Случившийся там же признанный виртуоз спонтанной версификации Петр Потемкин записал на соседней странице:
Хоть вы терзали Гумилева
Во первоклассные года,
Но я пишу свои два слова,
Переверхарновшись сюда.
8 февраля 1914 года, в день основания Санкт-Петербургского университета, в ресторане "Мало-Ярославец" состоялся торжественный обед участников романо-германского семинария во главе с известным филологом Ф.А. Брауном. Гумилев, учившийся на романо-германском отделении университета (по воспоминаниям коллег, он предпочитал прогулки по длинному коридору посещениям лекций), записал в фидлеровский альбом "В ресторане" восьмистишие "Акростих-восьмерку", обыгрывая название стихотворной книги К.Бальмонта "Фейные сказки":
Федор Федорович, я вам
Фейных сказок не создам.
Фею ресторанов гам
Испугает - слово дам.
Да и лучше рюмок звон,
Лучше Браун, что внесен,
Есть он, все иное сон,
Разве не декан мой он?!
Если верить поэту Георгию Иванову (а верить его "мемуарам" можно не больше, чем на четверть), то Гумилеву и Потемкину принадлежит авторство пьесы "День ангела Архангела Михаила", сочиненной и разыгранной в петербургском кабаре "Бродячая собака" на именины Михаила Кузмина. Присутствовавшим запомнились сцены в райском саду:
Ева: Я одна
Голодна...
Ну их совсем:
Съем.
(Есть яблоко). Ай да рай!
Адам: Ева! Дай!
Ева: Нет, Адам,
Я не дам.
Змей: Полно врать.
Надо дать.
Ева: (манит Адама яблоком за сцену):
Viens isi!
Адам: Гран мерси!
Михаил: Айда, айда, га-га-га-га!
Вот попались прямо черту на рога.
Осади теперь которые назад!
Закрывается для публики наш сад!
(Гонит Адама и Еву).
Ева: Ты всегда так, Адам.
Говорила - не дам.
Вот какой ты супруг,
Прямо вырвал из рук.
Адам: Послушайте!
Нельзя ли нам остаться?
Михаил: Не прохлаждаться!
Функционируя летом,
Осенью сад закрывает засов.
Станция желтым билетам.
Нету местов.
Архангел здесь использует объявление трамвайного кондуктора о конце оплаченного маршрута. Билеты на разные маршруты различались по цвету, а отсюда - каламбур о документе, легализующем деятельность представительницы древнейшей профессии.
С "Бродячей собакой" связан еще один гумилевский экспромт. Отказ Тамары Карсавиной, о которой рассказывает его стихотворение, написанное 16 марта 1914 года, сменился согласием прославленное балерины на вечер ее танцев в богемном подвале. К этому вечеру был выпущен сборник "Тамаре Платоновне Карсавиной "Бродячая собака" 26 марта 1914 г.", в котором и воспроизведено факсимильно гумилевское стихотворение:
Долго молили о танце мы вас,
но молили напрасно,
Вы улыбнулись рассеянно
и отказали бесстрастно.
Любит высокое небо
и древние звезды поэт.
Часто он пишет баллады,
но редко выходит в балет.
Грустно пошел я домой,
чтоб смотреть в глаза тишине.
Ритмы движений не бывших
звенели и пели во мне.
Только так сладко знакомая
вдруг расцвела тишина,
Словно приблизилась тайна
иль стала солнцем луна;
Ангельской арфы струна порвалась,
и мне слышится звук.
Вижу два белых стебля
высоко закинутых рук.
Губы ночные, подобные
бархатным красным цветам...
Значит, танцуете все-таки вы,
отказавшая нам!
В синей тунике из неба ночного
замкнутый стан
Вдруг разрывает стремительно
вылитый светом туман,
Быстро змеистые молнии
легкая чертит нога.
- Видит, наверно, такие виденья
блаженный Дега,
Если за горькое счастье
и сладкую муку свою
Принят он в сине-хрустальном
высоком Господнем раю.
...Утром проснулся, и утро
вставало в тот день лучезарно.
Был ли я счастлив?
Но сердце томилось
тоской благодарной.
Балладные интонации этого мадригала развились в сюжет, основанный, увы, на фактической ошибке - восьмидесятилетний Эдгар Дега в ту пору здравствовал (он умер в 1917 году). Может быть, потому Гумилев не возвращался к этому экспромту, не перерабатывал и не перепечатывал его.
В одном случае сюжет мадригала был подсказан историей с альбомом начинающей тогда поэтессы Анны Радловой (некоторые рижане помнят еще этот альбом в руках режиссера Сергея Радлова, мужа поэтессы, жившего в 1950-е годы в Риге):
Вы дали мне альбом открытый,
В нем пели струны длинных строк,
Его унес я, и сердитый
В пути защелкнулся замок.
Печальный символ! Я томился,
Я перед ним читал стихи,
Молил, но он не отворился,
Он был безжалостней стихии,
И мне приходится привыкнуть
К сознанью, полному тоски,
Что должен я в него проникнуть,
Как в сердце ваше - воровски.
...Уверенное ведение темы мы встречаем в экспромте, посвященном художественному критику Михаилу Бабенчикову:
Низкорослый, большелобый,
Эстетический пробор,
Но в глазах ни тени злобы,
Хоть он критик с неких пор.
Он в газетах пишет... он ли?
И под силу ли ему
В этом авгиевом стойле
Успокоить кутерьму.
И такие ль Геркулесы
С ярким пламенем в глазах,
Попадая в лапы прессы,
Забывали стыд и страх?
А он мог бы быть свободным,
Как форель в ее реке,
Быть художником голодным
На холодном чердаке.
Среди экспромтов Гумилева есть и стихотворный рапорт от 27 сентября 1917 года на бланке офицера для поручений при комиссаре русского корпуса во Франции, каковым Гумилев и служил в Париже:
За службу верную мою
Пред родиной и комиссаром
Судьба грозит мне, не таю,
Совсем неслыханным ударом.
Должна комиссия решить,
Что ждет меня - восторг иль горе:
В какой мне подобает быть
Из трех фатальных категорий.
Коль в первой - значит, суждено:
Я кров приветный сей покину
И перееду в Camp Cournos
Или в мятежную Куртину.
А во второй - я к вам приду -
Пустите в ход свое влиянье:
Я в авиации найду
Меня достойное призванье.
Мне будет сладко в вышине,
Там воздух чище и морозней,
Оттуда не увидеть мне
Контрреволюционных козней.
Но если бы рок меня хранил
И оказался бы я в третьей,
То я останусь, где я был,
А вы стихи порвите эти.
Здесь называются лагеря русских солдат во Франции - Курзно и Ля-Куртин. Куртинцы требовали отправки в Россию, администрация ответила расстрелом.
В послереволюционную эпоху альбомная культура возымела неожиданное гротескное продолжение. Вспоминая о быте издательства "Всемирная литература", многие мемуаристы рассказывали о торговке Розе Васильевне Рура, которая в ноябре 1920 года завела альбом, где сотрудники издательства оставляли автографы. Владелица альбома думала о своих внуках, которые когда-нибудь получат баснословные деньги за строки Ф. Сологуба, Е. Замятина, Б. Эйхенбаума и других. В "Чукоккале" К. Чуковский приводит мадригал Г. Иванова (по ошибке памяти приписав его О. Мандельштаму), в коем обыгрывается имя продавщицы папирос (фирмы "бр. Шапшал") и сладостей, как и в нижеприводимом экспромте Гумилева, варьирующем пушкинскую цитату:
"О дева Роза, я в оковах",
Я двадцать тысяч задолжал,
О сладость леденцов медовых,
Продуктов, что творит Шапшал.
Но мне ничуть не страшно это,
Твой взор, как прежде, не суров,
И я курю и ем конфеты
И не стыжусь моих оков".
Р.Д. Тименчик. Неизвестные экспромты Николая Гумилева //
Даугава. 1987. № 6. С. 111-116.