"Второй клинический голод"
Жить стало лучше,
жить стало веселей.
жить стало веселей.
К концу 20-х годов нэп был практически ликвидирован. Нэпманы были репрессированы, их имущества национализировано, многоукладность экономики сменилась "плановым хозяйством". Это сразу же сказалось на повседневной жизни горожан. А с началом раскулачивая деревни, с полным разорением сельского хозяйства голод опять пришел в город.
Период с 1928 по 1932 год Ахматова называет "вторым клиническим голодом". Опять была введена распределительная карточная система. Из голодающей деревни люди бежали в город, стараясь осесть в нем всеми правдами и неправдами. И, хотя им чинили всяческие препятствия, все же население города за их счет увеличивалось. Для города того периода типично обилие нищих и бездомных. К концу 20-х годов население Ленинграда уже превысило полтора миллиона человек127. Перебои возникли не только с продуктами, но и с топливом и керосином, а на кухне стояли примусы и керосинки.
И. Пунина рассказывала, как тащили из-под носа у дворника старые торцы, торчащие из штабелей бревна. Дома их распиливали на дрова. "Это было постоянное наше занятие в 30-е годы"128.
В быт жителей Ленинграда с внедрением "плановой экономики" на долгие десятилетия вошли очереди. Ахматова рассказала Л. Чуковской, как однажды кто-то в очереди ее узнал: "...когда стоишь во дворе, под мокрым снегом, в очереди за селедками, и пахнет середками так пронзительно, что и туфли, и пальто будут пахнуть еще десять дней, и вдруг сзади кто-то произносит: "Свежо и остро пахни морем на блюде устрицы во льду" ... меня такое зло взяло, что я даже не оглянулась"129. А Найману она говорила, что продавала пайковые седелки, и кто-то ее узнал. Когда она рассказывала своим собеседникам, она "проигрывала" каждый из этих вариантов. В действительности тогдашней жизни реальными могли быть оба эпизода. Но торговать Ахматовой приходилось не часто, а в очередях она вынуждена была стоять систематически.
Очереди были за всем: продуктами, промтоварами, любыми предметами первой необходимости. В очередях горожане проводили значительную часть своего времени, часто в ущерб другим необходимым и неотложным делам. Очереди стояли во все бюрократические инстанции, в поликлиниках в очередях сидела, как правило, в темных коридорах. Все это Ахматова знала досконально.
Другим явлением нового быта с первых послереволюционных лет были коммунальные квартиры. Их появление и внедрение в городской быт соответствовало внутренней политике государства. Переселившиеся из неблагоустроенных рабочих окраин люди испытывали благодарность к новой власти. Рабочих селили в комфортабельные "буржуазные" квартиры в центре города, превращая их в коммуналки, ликвидируя тем самым какую б ы то ни было комфортабельность. Большие барские кухни и ванные комнаты превращались в жилые помещения. Камины сменились буржуйками. Оставались лишь не свойственные более позднему строительству высокие потолки.
"Страдало и внутреннее убранство квартир - сбивали лепку на потолках и стенах, безжалостно крушили старинный паркет"130. "Уплотнение" в квартирах приводило к делению больших комната, и только лепнина на потолке, если она оставалась, напоминала жильцу, что он живет в четверти или трети первоначальной комнаты. Бывшие хозяева, если они вообще не были высланы или арестованы, занимали отнюдь не лучшее помещение в этих донельзя измененных квартирах. Почти все квартиры в центре города превратились в коммунальные, с перечислением фамилий жильцов и указанием, сколько раз звонить к тому или другому жильцу на входной двери, и со своим специфическим бытом. Появилась новая общность людей - соседи по коммунальной квартире. Чаще всего это были люди, которых ничего, кроме так называемых "мест общего пользования", не объединяло.
Чуткая к языку Ахматова заметила, как с новым бытом изменился смысл слов. Так, слово "сосед" прежде было близко к понятию "добрососедский", тогда как "сосед" по коммунальной квартире чаще всего связан с понятием недоброжелательства. Были, конечно, и исключения.
Большую часть жизни Ахматова прожила в коммунальных квартирах. Когда она жила вместе с О.А. Глебовой-Судейкиной на наб. Фонтанки, дом 2, их соседкой была доброжелательная простая старая женщина, которая, наблюдая процесс творчества Ахматовой, говорила: "Жужжит!" Это была старушка Макушина. Она впервые назвала Ахматову "Оленем": "Раньше хоть жужжала, а теперь распустит волосы и ходит, как олень!" Ахматова охотно подписывалась в письмах Пунину - "Олень". Это стало ее домашним именем131.
Квартира во флигеле Фонтанного Дома, куда Ахматова переселилась к Н.Н. Пунину, тоже была коммунальной. Л.К. Чуковская вспоминает свое первое посещение этой квартиры (в ноябре 1938-го): "На звонок мне открыла женщина, отирая пар с рук. Этой пены и ободранности передней, где обои висели клочьями, я как-то совсем не ждала - кухня: на веревках белье, шлепающее мокрым по лицу..."132.
Ахматова очень страдала, когда соседка била своих мальчиков, и заступалась за них. Кроме того, в мрачной действительности тех лет у нее были основания предполагать, что соседка по поручению "органов" следит за ней, так как обнаружила признаки слежки133.
В "Записных книжках" Ахматовой есть сатирический набросок: "В квартире 113":
В квартире 113 сходили с ума - трое. Бывшая домработница стариков Вэнав, которые уехали в Польшу к пасынкам и падчерицам и слали оттуда недобрые вести, генерал-лейтенант МГБ Самоваров, снятый с места "за гуманность", и художник Федя, которого два года называли гением, а потом кто-то приехал откуда-то, и все переменилось. Тут Федя совсем запутался и рухнул. Остальные жильцы квартиры 113 пребывали в вожделенном здравии, дрались на кухне с вызовом милиции и (без) неотложной помощи, писали друг на друга доносы (коллективно и в одиночку), судились от семи до семидесяти раз в год из-за нетушения света в уборной и, наконец, к всеобщей радости добились того, чтобы уборная, а заодно и водопровод, были навсегда заколочены.
Тогда голубь мира с оливковой веткой в клюве воспарил над кв. 113, и она получила какой-то похвальный лист, который был повешен в прихожей рядом с рамой велосипеда и над детской ванной"134.
Набросок не хуже прозы М. Зощенко.
В 1939 году А.А. Фадеев, как член ЦК, обратился к Вышинскому: "...Ахматова до сих пор не имеет ни одного метра собственной жилплощади. Она живет в комнате бывшего своего мужа, с которым она давно разошлась. Не надо доказывать, как это для нее унизительно"135. Хлопоты эти остались безрезультатными. В квартире по наб. Фонтанки, дом 34, куда она переехала в середине 20-х годов, она прожила почти 30 лет.
Многолюдность квартир в центре - характерная черта города социалистической поры. Убыстрился темп городской жизни. Появился новый вид транспорта - муниципальный автобус, который постепенно вытеснил извозчиков. Но и запряженные лошадьми мальпосты на четырех пассажиров встречались вплоть до середины 30-х годов. Гужевой транспорт постепенно заменился грузовиками. В 1930 году на углу Невского и Литейного был установлен первый автоматический светофор136.
Ахматова боялась перегруженных автотранспортом городских магистралей, испытывала неподдельный страх при переходе улиц и внимательно следила за сигналом светофора. Самым близким к дому, где жила Ахматова, и самым оживленным был именно этот перекресток - на пересечении Литейного и Невского.
Трудно сейчас представить, что Фонтанка в те зимы замерзала настолько, что прямо на льду устраивали новогодние елки, ходили на лыжах. "Анна Андреевна, - вспоминает И.Н. Пунина, - обожала прогулки по льду Фонтанки". Так что когда Ахматова признается: "Фонтанка мною обжита...", то можно прибавить - и исхожена по зимнему льду, и пройдена на лыжах. Новогодние елки (не рождественские!) были разрешены лишь в 1936 году, так что цитируемые воспоминания относятся к этому времени137.
Примечания
127. См.: Даринский А., Старцев В. История Санкт-Петербурга. ХХ век. СПб., 1997. С. 107. вверх
128. См.: Попова Н., Рубинчик О. Анна Ахматова и Фонтанный Дом. СПб., 200. С. 144. вверх
129. Чуковская Л. Записки об Анне Ахматовой. Т. 1. М., 1997. С. 20. вверх
130. Лебина Н. Петербург и пролетариат. Парадокс взаимопоглощения. СПб.: окно в Россию. СПб., 1997. С. 106.вверх
131. Лукницкий П. Встречи с Анной Ахматовой. Т. 2. С. 253. вверх
132. Чуковская Л. К. Цит. соч. С. 213. вверх
133. Там же. С. 63. вверх
134. Ахматова А. Записные книжки. 1958-1966. С. 562. вверх
135. Чуковская Л. Цит. соч. С. 326. вверх
136. См.: Шерих Д. Петербург день за днем. СПб., 1998. С. 22. вверх
137. Попова Н., Рубинчик О. Анна Ахматова и Фонтанный Дом. С. 140. вверх
|
|
|
|