Победившее смерть слово
Победившее смерть слово
На протяжении более полувека Анна Ахматова несла на своих женских плечах невероятную, безмерную тяжесть - крест служения русской поэзии. В Анне Ахматовой многое удивляет, но едва ли не более всего удивляет, поражает её долготерпение. Впрочем, кажется, и оно было не безграничным. За четыре года до смерти Ахматова написала стихотворение "Последняя роза", которое я бы назвал одновременно итоговым и программным:Мне с Морозовою класть поклоны,В этом стихотворении меньше всего дамской кокетливости. Это предсмертный вздох затравленного русского поэта, где каждое слово отмерено шагами судьбы. А судьба Анны Ахматовой была на редкость жестокой. Слово "смерть" слишком рано становится одним из ключевых в её поэзии. Ещё в самом начале пути, весной 1911 года, в одном из стихотворений появляется почти в шутку сказанное, но с железной непреложностью сбывшееся предсказание:
С падчерицей Ирода плясать,
С дымом улетать с костра Дидоны,
Чтобы с Жанной на костёр опять.
Господи! Ты видишь, я устала
Воскресать, и умирать, и жить.
Всё возьми, но этой розы алой
Дай мне свежесть снова ощутить.Он мне сказал: "Не жаль, что ваше телоА ещё через десять лет по России разносится горестная весть о смерти Анны Ахматовой в голодном Петрограде. Помимо известного письма Марины Цветаевой, в котором упоминается глубоко удрученный этой чёрной вестью Маяковский, в архиве Ахматовой сохранился и ещё один документ - письмо читательницы Е. Зубовой от 10 марта 1964 года, из Черноморска. Вот что она пишет: "Хочется ещё написать об одном вечере. Надо сказать, что детство и юность мои прошли в Крыму, в Симферополе. Не помню точно - в 20-м или в 21-м году (я училась ещё в гимназии) я узнала, что в Университете будет вечер, посвященный "памяти А. Ахматовой". Да, да, именно "памяти" - не удивляйтесь, у нас распространился слух (не знаю, откуда он взялся), что Вы погибли.
Растает в марте, хрупкая Снегурка!"
На вечер собралось много народу - студенты и посторонние. Кто-то из профессоров выступил с докладом о Вашем творчестве. И вот во время доклада кто-то подходит к докладчику и шепчет ему на ухо. Лицо профессора растягивается в улыбке: "Срочное сообщение - поступило опровержение о гибели А. Ахматовой!" Здесь поднялись бурные аплодисменты, шум, ликование, и вечер "памяти" превратился в вечер, посвященный творчеству Анны Ахматовой"1.
Но слухи о смерти появлялись и в 1952 году ("Умерла Анна Ахматова", - записала в дневнике её младшая современница Ольга Арбенина), и в 1957 году (в польских газетах), пока не оказались правдой 5 марта 1966 года.
Но это то, что касается смерти физической, явления, так сказать, обычного и даже обыденного. Помимо этой смерти Анне Ахматовой пришлось испытать - и не раз - другую, не менее страшную - "гражданскую смерть".Торжествами гражданской смертиПервым палачом был известный впоследствии "специалист по Маяковскому", критик В. Перцов. Вот как звучал его исполненный редкостного цинизма приговор на страницах самой культурной петроградской газеты "Жизнь искусства" (не забудем, однако, что именно в 1925 году была принята закрытая резолюция ЦК ВКП (б) по поводу Ахматовой, так что Перцов выполнял не столько своё желание, сколько социальный заказ): "За бортом эпохи оказалась и такая старшая фаланга поэтов, как Анна Ахматова, Федор Сологуб, Михаил Кузмин.
Я по горло сыта. Поверьте,
Вижу их, что ни ночь, во сне.
Как "испортила" революция открывавшуюся для них перспективу! Ещё в 1923 году Ахматова собрала на свой вечер в Москве полную аудиторию "советских барышень". Можем ли мы винить её за то, что с ходом революции этот социальный тип назначен был к сокращению, и об Ахматовой, не испросив от неё полномочия, вспоминал с революционным сочувствием только Осинский в одном из своих сентиментальных фельетонов.
А в обществе, унавоженном Арцыбашевскими "половыми проблемами" - какая благородная и тонкая - не чета Арцыбашеву была ей уготована слава! Всё изощрённое качество ахматовской лирики явилось как результат долговременного, тщательного, кропотливого приспособления любовно-романтической темы к привередливому спросу социально-обеспложенной части дореволюционной интеллигенции. Такие социальные кастраты с неразвившимся или выхолощенным чувством современности наполняют еще и наши дни, и это они упоённо перебирают ахматовские "Четки", окружая писательницу сектантским поклонением. Но у языка современности нет общих корней с тем, на котором говорит Ахматова, новые живые люди остаются или останутся холодными и бессердечными к стенаниям женщины, запоздавшей родиться или не сумевшей вовремя умереть, да и самое горькое её страдание сочтут непонятной прихотью.
Таков закон живой истории"2.
Роль этого "законодателя" заключалась, по-видимому, в том, чтобы идеологически обосновать табу, наложенное на Ахматову законодателями партийными, которые, затыкая рты свободомыслящим литераторам, предпочитали до поры до времени оставаться в тени. Связь, проводимая в статье Перцова между Арцыбашевым и Ахматовой, конечно же, не случайна. Атака ведется на наиболее популярную, вышедшую уже девятью изданиями, книгу Ахматовой "Чётки", в которой критик усматривает эротические (читай, порнографические), сходные с Арцыбашевскими, мотивы. Эту ноту подхватит через два с лишним десятилетия главный общественный обвинитель Ахматовой Андрей Жданов: "Основное у неё - это любовно-эротические мотивы…"3. При этом тот и другой палачи демонстративно не замечают или, точнее, делают вид, что не замечают действительно главного лейтмотива всей лирики Анны Ахматовой - патриотического, наиболее полно выразившегося в книге "Белая стая", вышедшей в судьбоносном для России 1917 году.
Погром русской литературы был совершен в 20-е годы. Тем или другим способом были изъяты из литературной жизни Блок, Бальмонт, Гиппиус, Мережковский, Ходасевич, Цветаева, Гумилёв, Есенин. В 30-х уже, по существу, добивались: Маяковский, Мандельштам, Клюев, Клычков, Нарбут...
Теперь, из опубликованного дневника К. Чуковского мы знаем, что он ещё в 1922 году, в начале этого погрома, когда Ахматову печатали "нарасхват", предрёк ту непомерную ответственность, которая на неё, Ахматову, ложится ("Я сказал ей: у вас теперь трудная должность: вы и Горький, и Толстой, и Леонид Андреев, и Игорь Северянин - всё в одном лице - даже страшно".)4.
Итак, в 1925 году произошло вот что: "лучший русский поэт нашего времени", как ещё недавно, в 1922-м, на страницах "Правды" назвал Ахматову видный большевистский публицист Н. Осинский5, был тайно запрещён. Запретить Ахматову явно было не за что: она добровольно осталась в России после установления советской власти, писала стихи о любви к Родине. Не осуждая эмигрантов открыто, она, тем не менее, в таких стихах как "Не с теми я, кто бросил землю…" (1922) недвусмысленно дала понять, что позиция изгнанницы для неё не приемлема. За это Ахматова получила разрешение стать "совслужащей" - работать в библиотеке Агрономического института. После 1925 года стихи ее перестали печатать, она жила в Фонтанном Доме "заложницей в неволе". Личная жизнь была, как, впрочем, и всегда, далеко не простой, бытовые обстоятельства… О них достаточно красноречиво говорит сама Ахматова, вспоминая на склоне дней эти горькие времена: "Какие-то получаемые мной гроши я отдавала Пуниным за обед (свой и Лёвин) и жила на несколько рублей в месяц"6.
Не подозревающие о высочайшем табу издатели пытались помочь поэту, но все их попытки оказывались тщетными. Так и не смог выйти подготовленный в 1925-1927 годах двухтомник ее сочинений, была выброшена из плана ГИХЛа книга стихов в 1935 году, наконец, сборник 1940 года, уже доведенный до стадии корректуры в Гослитиздате, без объяснения причин не вышел в свет. Насильственная разлука с читателем - всегда трагедия для поэта. За долгие годы вынужденного "молчания" Ахматова многое переосмыслила и во многом разобралась. Не случайно в эти годы она деятельным образом занималась изучением биографий Пушкина, Шенье, Гумилёва, по сути дела, изучением проблемы "поэт и власть". Последовавшие в 30-х годах аресты самых близких людей не оставили более никаких сомнений. И если десятилетие с 1925 по 1935 было годами раздумий, поисков выбора пути, то после 1935 (первый арест сына Льва и Н.Н. Пунина) сомнения как рукой сняло. На волне террора Ахматова начинает складывать строки "Реквиема" и других свободных стихов. Сейчас бытует мнение, что стихи эти сохранялись только в памяти верных друзей поэта, но это не совсем так: в сборниках "Из шести книг" (1940) и "Избранное" (1943) уже печатались стихи из будущего "Реквиема".
События 1914 - 1917 годов - на их историческом гребне родилась лучшая книга Ахматовой революционной эпохи - "Белая стая". Теперь, ко второй половине тридцатых, глубоко изучив те "пассионарные толчки" (пользуясь выражением её сына, Л.Н. Гумилёва), в которые жили и творили Шекспир, Данте, Шенье, Пушкин, она, с приближением грозных часов истории (на пороге Вторая мировая война) чувствует в себе силу и способности быть не только и не столько лирическим поэтом, сколько поэтическим историографом своего времени. Об этом есть свидетельство в её позднейших автобиографических записях: "...в 1936-м я снова начинаю писать, но почерк у меня изменился, но голос звучит по-другому. А жизнь приводит под уздцы такого Пегаса, который чем-то напоминает апокалипсического Бледного коня или Черного коня из тогда ещё не рожденных стихов /…/ Возврата к первой манере не может быть. Что лучше, что хуже, судить не мне. 1940 - апогей. Стихи звучат непрерывно, наступая на пятки друг другу, торопясь и задыхаясь, и иногда, наверное, плохие".
В 1940 году произошло, на первый взгляд, неожиданное: издательство "Советский писатель", говоря словами Ахматовой, "получило приказание издать мои стихи. Так возник весь просеянный сборник "Из шести книг"…" "Приказание" шло, несомненно, с самого верха, ведь в 1939 году Сталин поинтересовался судьбой Ахматовой на приёме по поводу награждения орденами писателей. Но что послужило толчком для сталинского интереса?
Думаю, что дело со скоропалительным изданием сборника "Из шести книг" и молниеносным выдвижением его на Сталинскую премию было акцией чисто политической. Недаром в ней приняли участие и Шолохов, и Алексей Толстой, и даже Немирович-Данченко, никогда ранее не числившиеся среди поклонников Ахматовой, но зато поднаторевшие во всякого рода политических играх. И не случайно в официальном одобрении новой книги Ахматовой принял непосредственное участие не кто иной как тот самый В. Перцов, который "хоронил" её в 1925 году. В своей новой статье "Читая Ахматову" сей хамелеон без тени смущения писал: "Мастер (т.е. Ахматова - М.К.) не устал, не состарился, несмотря на столько лет уединенной жизни". Перцов даже находит в новой книге Ахматовой - что бы вы думали? - "верное чутьё народных форм языка"7. Так не тут ли зарыта собака? Поэтов, обладающих этим "чутьём", к 1940 году почти всех уничтожили; чудом оставшийся живым Пастернак считался для народа слишком сложным. Между тем, чувство патриотизма, окрашенного подчас в мессианские тона, было преобладающим в поэзии Анны Ахматовой. В преддверии новой большой войны оно могло сослужить хорошую службу даже и сталинской политике. Православие, с которым это чувство было сплавлено, Сталина не смущало; о несомненном влиянии религии на народ он знал не понаслышке и, как показали дальнейшие события, сумел этим знанием воспользоваться в своих отношениях с русской православной церковью. И не случайно в новом ахматовском сборнике были напечатаны именно стихи религиозно-патриотической направленности (в дальнейшем при жизни Ахматовой не печатавшиеся). Например, ахматовская "Молитва" вполне укладывалась в те требования, которые Сталин ставил перед каждым советским человеком:Дай мне долгие годы недуга,Верховный демиург режима, не моргнув глазом, подменил собою Творца, отняв и ребёнка, и многих, многих друзей. Лишь "таинственный песенный дар" не в силах оказался отнять он, но и его постарались использовать. Но как раз эта попытка не удалась. Книга не только не получила Сталинской премии, но "была запрещена и выброшена из книжных лавок и библиотек". Почему? Сама Ахматова считала, что Сталина разгневало стихотворение "Клевета", в котором он усмотрел намёк на положение поэта при его правлении, "не обратив внимания на дату". В данном случае, мне кажется, Анна Андреевна немного слукавила. Стихотворение "Клевета" было написано 14 января 1922 года, за который Сталин еще не мог "нести ответственности". Но в сборнике "Из шести книг" это стихотворение было напечатано без даты в новом разделе "Ива", среди стихотворений 30-х годов9, так что оно приобретало совершенно иное, расширительное звучание, являясь как бы ответом на те ушаты клеветы и доносов, которые пришлось вынести Ахматовой за годы, прожитые при Сталине. И он был по-своему прав, не обратив внимания на несуществующую дату и, истолковав стихотворение именно в том контексте, который оно приобрело в композиции сборника. Сама по себе эта композиция - от новых трагических стихов к старым, светлым, наполненным прелестью жизни, была смелой попыткой хотя бы в стихах повернуть время вспять. Прием этот не сразу был разоблачен, но именно он, по моему убеждению, послужил основной причиной недолгого триумфа и внезапной опалы этой книги. Следует отметить, что из тех немногих сборников, что вышли в советское время, "Из шести книг" Анна Ахматова любила больше других и чаще дарила эту книгу друзьям, предусмотрительно проставляя под стихами недостающие даты.
Задыханья, бессонницу, жар,
Отыми и ребенка, и друга,
И таинственный песенный дар.
Так молюсь за твоей литургией
После стольких томительных дней,
Чтобы туча над скорбной Россией
Стала облаком в славе лучей8.
Сборник "Из шести книг" казался друзьям поэта "великим торжеством" Ахматовой, его восторженно приветствовали Борис Пастернак и Андрей Платонов. Но сама Ахматова чувствовала, что это торжество окажется слишком коротким. И хотя её имя в первой половине 40-х годов часто появляется на страницах журналов и газет (включая и центральную "Правду"), хотя в 1943 году издательство "Советский писатель" выпускает в Ташкенте под бдительным оком составителя-цензора Корнелия Зелинского (без указания места выхода) небольшую книгу "Избранное", вряд ли она могла обрадовать автора. Ведь это опять была не книга новых стихов, а сборник, где старые, дореволюционные стихи были самым причудливым образом перемешаны с новыми, в ряде случаев изуродованными цензурой. Вот откуда, мне кажется, родилась стойкая неприязнь Ахматовой к собственным ранним стихам, заслоняющим и искажающим картину её подлинной творческой эволюции.
И всё-таки 1945 год и первая половина 1946-го были для Ахматовой годами наивысшего творческого взлета, временем едва ли не последних надежд и разочарований. Всё смешалось в летящей круговерти событий: горестный разрыв с любимым человеком, долгожданное возвращение сына, снова делящего с матерью хлеб и кров. Надежды, пожалуй, были слишком радужными: в 1945 году Ольга Берггольц вновь выдвигает Ахматову на Сталинскую премию; ещё в Ташкенте Ахматова всерьёз надеялась стать редактором журнала "Звезда", о чем поведала поэту Игорю Бахтереву10. Скрытое ликование звучит и в интервью, которое Анна Ахматова дала в 1946 году газете "Вечерний Ленинград". Этот "Разговор с поэтом" начинается словами: "Вышел в свет однотомник стихов Анны Ахматовой… Задумчиво перелистывает Анна Андреевна изящно изданный томик. В нём - итог её тридцатипятилетней творческой деятельности…" И далее следует записанный репортером монолог поэта: "Истекший год был для меня наполнен событиями. Я много выступала в Ленинграде и Москве. К издаваемому в библиотеке "Огонька" сборнику моих избранных стихов написана автобиография. Как мне сообщили, в Париже и Софии вышли в свет сборники моих стихов 1940-1945 гг. В Кракове издана антология русской поэзии, в которой есть 15 моих стихотворений. Необычайный интерес к поэзии, который мы ощущаем не только на литературных вечерах, но и по письмам, чрезвычайно радостен"11. И в то же время сердце, может быть, подсказывало ей, что ничему этому не суждено было сбыться.
Сталинско-ждановское погромное постановление 14 августа 1946 года было обрушено, в основном, на двух писателей - Анну Ахматову и Михаила Зощенко. Почему главной "жертвой" была избрана именно Ахматова? Ведь на предшествовавшем Постановлению заседании Оргбюро ЦК 8 августа, (на котором присутствовал и выступал Сталин), судя по сохранившимся документам, речь шла о многих ленинградских писателях, во всяком случае, отнюдь не в первую очередь об Ахматовой. Попытки объяснить причину сталинского гнева его завистью к овациям и "вставанию", устроенным Ахматовой во время её публичных выступлений в Москве, не кажутся мне убедительными. Сама Ахматова усматривала главную причину в другом: в её встречах с английским литературоведом и дипломатом Исайей Берлином. Эти встречи, по словам самого Берлина, породили в окололитературных кругах "абсурдные слухи, будто приезжала иностранная делегация с целью убедить Ахматову покинуть Россию, будто Уинстон Черчилль, давний почитатель поэта, прислал специальный самолет, чтобы доставить Ахматову в Англию, и так далее в этом роде12.
Когда Сталину доложили обо всем этом, его должно было более всего разгневать то обстоятельство, что Ахматова, узнав о связи Берлина с младшим Черчиллем, не только не отказалась от продолжения знакомства, не только не сообщила об этом факте в соответствующие органы, но вновь приняла Берлина, и беседа продолжалась всю ночь до позднего утра… Вот это было уже дерзким вызовом долженствующему стереотипу поведения советского гражданина, отсюда идет и "блудница" в тексте ждановского доклада - не только цитата из ранней Ахматовой, но и сталинское определение её поведения в настоящий момент.
Расправа не заставила себя ждать: поэта с европейским именем немедленно "отлучили от стола и ложа"; уже готовые тиражи её книг были уничтожены, а саму её анафемствовали ежегодно, судя по сохранившимся стенограммам собраний ленинградского Союза писателей.
После расправы от Ахматовой ждали покаяния. Но она молчала.А я молчу, я тридцать лет молчу.Такова была ее позиция - поэта. Ни тени покаяния. Негодование поэта - его молчание. Но ведь Анна Ахматова была не просто поэтом, а поэтом-женщиной, матерью единственного сына. Не в силах преломить её поэтического достоинства, решили ударить по её материнским чувствам. 6 ноября 1949 года был арестован Л.Н. Гумилёв. При квартирном обыске следователь не обошёл стороной и комнату Ахматовой. Этого "второго тура" уже пережитого ужаса не выдержала даже такая "железная женщина" как Анна Ахматова. О том, как ею было пережито всё, что случилось 6 ноября, говорит поздняя дневниковая запись, приуроченная к этой дате: "6-ое <ноября 1965>. Сегодня мой страшный день. Которая-то годовщина ареста Лёвы (1949). Тогда никто не думал, что осталось так мало лет (3 <года>), ужас. Ужас впитывается в тело и делается им. Как чудовище у Данта. Человеку кажется - это не его рука, а рука чудовища. Это не его совесть, а совесть чудовища13. В состоянии ужаса, не за себя, а за близких, Ахматова совершает ряд поступков, которые нельзя, невозможно оценивать человеку, не испытавшему того её ужаса. Она сжигает свой архив - в языках пламени исчезают безвозвратно документы, о содержании которых мы можем только догадываться.
Молчание арктическими льдами
Стоит вокруг бессчетными ночами,
Оно идет гасить мою свечу.
А вслед за этим были ещё 15 лет того, что сама Ахматова назвала "почти посмертным моим существованием". И стихи, написанные давно, стали страшной явью:У меня сегодня много дела:С памятью происходят странные вещи: вместе с сожжением архива она забыла и многие стихи, даже недавно написанные. К счастью, некоторые сохранились в записях и в памяти её верных друзей. Коренным образом меняется отношение Ахматовой к таким основным категориям её мировосприятия, как "молчание" и "смерть". Если раньше и даже совсем недавно, в Ташкенте, она находила в молчании "отраду" ("Последнюю и высшую отраду // Мое молчанье отдаю // Великомученику Ленинграду"), а в смерти - избавительницу от земных страданий, то теперь молчание воспринимается Ахматовой как главный союзник смерти, а сама смерть - врагом, с которым она обречена бороться всю оставшуюся жизнь. Обо всём этом с предельной откровенностью сказано в Седьмой элегии, которую Ахматова так и называла - "О моём молчании":
Надо память до конца убить,
Надо, чтоб душа окаменела,
Надо снова научиться жить.Мое молчанье слышится повсюду,Ахматова понимала, что в этом поединке она обречена, смерть когда-нибудь её одолеет, и молчание станет вечным, но знала и то, что ей дано единственное оружие в борьбе со смертью - творчество.
Оно судебный наполняет зал,
И самый гул молвы перекричать
Оно могло бы, и подобно чуду
Оно на всё кладет свою печать.
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
Оно мою почти сожрало душу,
Оно мою уродует судьбу,
Но я его когда-нибудь нарушу,
Чтоб смерть позвать к позорному столбу.
Мне не внушают доверия высказывания некоторых мемуаристов, числивших себя среди друзей поэта. Так, Наталья Роскина, вспоминая Анну Андреевну, обронила: "Ахматова не была трудолюбива". И, как ни странно, в том же роде вторит ей академик Д.С. Лихачёв: "…она (Ахматова - М.К.) /…/ вообще не любила писать…"14
Так ли это? Обратимся к высказываниям самого поэта. Критик В. Балуашвили, в беседе с Ахматовой, задала ей "несколько необдуманный вопрос:
- Работаете Вы над чем-нибудь в последнее время?
Поэтесса удивленно посмотрела на меня:
- Дня не проходит, чтобы я над чем-нибудь не работала".
А вот сокровенная запись из ахматовского дневника:
"Среда (на Святой) <1965>. Делаюсь человеком только, когда у меня перо в руке"15.
Изучая архив поэта, вместивший в себя, в основном, плоды последнего десятилетия её работы (1956 - 1966), поражаешься размаху и разнообразию творческой деятельности Ахматовой. Большую часть рабочего времени отнимали переводы, которыми она вынуждена была заниматься для заработка, но и к переводческой работе, при всей нелюбви к ней, Ахматова относилась с величайшей тщательностью. Подводя итоги своей поэтической биографии, Анна Ахматова, упреждая будущих исследователей, составляет свою библиографию, списки своих портретов, книгу посвящённых ей стихов "В ста зеркалах" и т.д. В последние годы проза всё разрастается, замещая стихи, которые уже не даются с той же легкостью, как в юности и зрелости. Старость сама по себе - трагедия для любой женщины, а для женщины-поэта - втройне.И будешь ты из тех старух,В этом наброске - жестокая правда о себе. Ахматова оставалась лирическим поэтом-женщиной до последнего дня жизни.
Что всех переживут,
Теряя зренье, память, слух…
Анну Ахматову с младых ногтей любили сравнивать с древнегреческой поэтессой Сафо. Но если в молодости такие сравнения делались больше ради красного словца, то в старости Анна Ахматова действительно стала походить на её великую предшественницу: основной формой её лирики последних лет становится стихотворный фрагмент, так сказать, обломок текста, нередко начатый многоточием и многоточием же оборванный. Таких, условно говоря, "набросков", а в сущности, законченных по мысли трехстиший, двустиший и даже моностихов особенно много в рабочих тетрадях последних лет.
Немало лет прилежно занимаясь Пушкиным, Ахматова в конце жизни не избегла участи "первого поэта" России: её последние произведения не находили признания не то, что у читателей (широкий читатель её последних произведений почти не знал), но даже у близких друзей поэта. Ташкентские её знакомые в большинстве своём так и не приняли вторую редакцию "Поэмы без героя". Даже столь проницательные читательницы как Н.Я. Мандельштам, Л.К. Чуковская, Л.Я. Гинзбург не во всём поняли такие дорогие для Ахматовой вещи, как цикл "Полночные стихи" или восстановленный "Пролог" ("Энума элиш"). Не встречая понимания среди живых, Ахматова мысленно обращалась к мертвым. Давно ушедший друг и учитель, Николай Владимирович Недоброво снова становится как бы живым и все понимающим её собеседником. Его статья о её творчестве, написанная ещё в 1914 году, вновь и вновь притягивает внимание Ахматовой. Последние записи о ней относятся к 1964 году: "13-ое <сентября>. Прочла (почти не перечла) статью Н.В.Н. в "Русской мысли" 1915. В ней оказалось нечто для меня потрясающее (стр. 61). Ведь это же "Пролог". Статью я, конечно же, совершенно забыла, я думала, что она хорошая, но совсем другая. Еще не знаю, что мне обо всем этом думать. Я - потрясена". И на следующий день: "14-ое. Он (Н.В.Н.) пишет об авторе Requiem'а, Триптиха, "Полночных стихов", а у него в руках только "Чётки" и "У самого моря". Вот что называется настоящей критикой.
Синявский поступил наоборот. Имея все эти вещи, он пишет (1964), как будто у него перед глазами только "Чётки" (и ждановская пресса)"16.
Много крови отнимала у поэта изнурительная борьба с цензурой. В 1965 году вышел в свет итоговый сборник Анны Ахматовой "Бег времени". Этот изящно изданный том принёс Ахматовой не только радость, но и горе (и ещё неизвестно, чего было больше), - ведь литературные палачи Евгения Книпович и Алексей Сурков сделали всё от них зависящее, чтобы от первоначального замысла поэта - включить в эту книгу стихи 30-х годов, "Реквием", всю "Поэму без героя" - почти ничего не осталось.
Однако в борьбе с цензурой у Ахматовой случались и блиста тельные победы. Так, в 1962 году, в журнал "Звезда" чудом пробилось её "Слово о Пушкине", которое заканчивалось разящим четверостишием, сказанным как бы от лица Пушкина, но и от своего, несомненно, тоже:За меня не будете в ответе,Смерть взяла своё 5 марта 1966 года. С тех пор прошло более тридцати лет. За эти годы на свободу из архивных казематов вырвались многие, ранее неизвестные стихи. Это и "Реквием", и "Немного географии", и "Стансы", и "Защитники Сталина" и ещё многие другие, наконец-то показавшие истинный масштаб Анны Ахматовой не только как великого лирического поэта, но прежде всего - поэта-гражданина, достойной дочери России.
Можете пока спокойно спать.
Сила - право, только ваши дети
За меня вас будут проклинать17.
Сбылась, кажется, сокровенная мечта Анны Ахматовой - мечта о подлинной свободе своего народа. Эту мечту она сумела воплотить в слове ещё тогда, в "страшные годы ежовщины":За ландышевый майСлово истинного поэта не только бессмертно: оно обладает еще и удивительным свойством обретать новое звучание в новых созвучиях с бегом времени. Сегодня вновь раскрывается ее книга, и знакомые с детства стихи звучат совсем по-иному:
В моей Москве кровавой
Отдам я звездных стай
Сияния и славы.Всё расхищено, предано, продано…Никогда не погаснут в сердцах эти строки. И смерть, в конечном счете, только одно из слов, составляющих победившее ее слово поэта.
--------
Низко, низко небо пустое,
И голос молящего тих:
"Ранят тело твоё пресвятое,
Мечут жребий о ризах твоих…"
--------
Мы знаем, что ныне лежит на весах
И что совершается ныне.
Час мужества пробил на наших часах,
И мужество нас не покинет.
1993, 1999
Примечания
1. Об Анне Ахматовой. Лениздат. 1990. С. 547-548. вверх
2. Перцов В. По литературным водоразделам. // Жизнь искусства, 27 октября 1925. вверх
3. Жданов А. Доклад о журналах "Звезда" и "Ленинград". Госполитиздат. 1952. С. 9. вверх
4. Чуковский К. Дневник 1901-1929. М.: Советский писатель. 1991. С. 189. вверх
5. Осинский Н. Побеги травы. // Правда. 1922. № 146. вверх
6. Записные книжки Анны Ахматовой (1958-1966). М - Torino. 1996. С. 207. вверх
7. Перцов В. Читая Ахматову. // Литературная газета. 1940. 10 июля. вверх
8. Анна Ахматова. Из шести книг. Л.: Советский писатель. 1940. С. 170. вверх
9. Там же. С. 17 -18. вверх
10. Игорь Бахтерев. Тот месяц в Ташкенте. // Об Анне Ахматовой. Лениздат. 1990. С. 223. вверх
11. Весенний праздник. // Вечерний Ленинград. 1946. 8 марта. вверх
12. Исайя Берлин. Встречи с русскими писателями 1945 и 1956. // Slavica Hierosolymitana. Vol. V -VI. Jerusalem. 1981. С. 624. вверх
13. Записные книжки Анны Ахматовой (1958 -1966). М.; Torino. 1996. С. 684. вверх
14. Д.С. Лихачев. Вступительное слово // Воспоминания об Анне Ахматовой. М.: Советский писатель. 1991. С. 3. вверх
15. Записные книжки Анны Ахматовой (1958-1966). М.: Torino. 1996. С. 620. вверх
16. Там же. С. 489. вверх
17. Анна Ахматова. Слово о Пушкине. // Звезда. 1962. № 2. С. 172. вверх