Игорь Лосиевский
Анна Всея Руси
Жизнеописание Анны Ахматовой
Анна Всея Руси
Жизнеописание Анны Ахматовой
Вместо предисловия
Об одном из своих современников, былом товарище по легендарному Цеху поэтов, преуспевающем стихотворце-конформисте, предавшем друзей своей юности и память о них, Анна Ахматова сказала жестко: "Какой же он поэт - без судьбы?"
Ахматова - поэт настоящей судьбы, ставшей неизбывной болью и радостью многих и многих - тех, кого притягивает силовое поле ее поэзии. От поколения к поколению.
В памяти Н.Я.Мандельштам, вдовы поэта, сохранился обрывок одного из разговоров ссыльного Мандельштама с Ахматовой: "Поэзия - это власть", - сказал он в Воронеже Анне Андреевне, и она склонила длинную шею. Ссыльные, больные, нищие, затравленные, они не желали отказываться от своей власти..."
А вот в беседе с Виктором Шкловским, между прочим, сказала: "Вообще все стихи - только шутка". Можно ли сочетать "высокий штиль" с такой легкомысленностью? Но вспомним ахматовские стихи о праве Пушкина "Над всем так мудро и лукаво Шутить, таинственно молчать...". В улыбке поэта - отблеск высокого знания о концах и началах, обо всем сущем.
Она полушутя признавалась Георгию Глекину: "Я боюсь, когда меня сравнивают с Пушкиным. Такая громада (ср. с ахматовскими строками: "Онегина" воздушная громада, Как облако, стояла надо мной". - И.Л.) - и вдруг я с горсточкой странных стихов. Уж лучше с Сапфо. От нее остались только начала стихов..."
Юную Ахматову действительно называли петербургской Сапфо. И не ошиблись уже хотя бы потому, что невелико расстояние между поэтами всемирного звучания: они гораздо ближе друг другу, чем это могут позволить другим людям разделяющие их века и тысячелетия. Многим запомнились такие обороты устной ахматовской речи: "У нас в Египте...", "У нас в Риме...". Светло и тихо любя Россию, она не забывала и о своей вселенской родине. И эта вторая любовь - к мировой культуре, неотъемлемой частью которой стала теперь ахматовская поэзия, согревала и спасала ее душу, когда Ахматовой уже не хотелось петь "Под звон тюремных ключей". Бездомница, она всюду была дома. Здесь мы вплотную подступили к тайне поэта. Это область "невыразимого", но, кажется, Н.Н.Пунин был ближе всего к нему, когда писал Анне Ахматовой 14 апреля 1942 года: "...нет другого человека, жизнь которого была бы так цельна и потому совершенна, как Ваша: от первых детских стихов (перчатка с левой руки) до пророческого бормотания и вместе с тем гула поэмы. <...> В Вашей жизни есть крепость, как будто она высечена в камне и одним приемом очень опытной руки".
Устав от всего, Ахматова могла написать, заземляя строки и судьбу:
Ахматова очень сердилась, когда ее называли поэтессой. "Нас четверо" - так назвала она стихи, посвященные памяти русских поэтов XX века Мандельштама, Пастернака и Цветаевой.
Ахматову то хулили за "узкотемье", то величали "первооткрывателем женской души", создавшим классические образцы русской любовной лирики. С последним нельзя не согласиться, но вернее было бы сказать: поэт человеческого бытия в его духовных и душевных проявлениях, в его первородной простоте, сложнее и таинственней которой нет ничего на свете. Об этом очень точно написал Владислав Ходасевич: "...сохранив тематику и многие приемы женской поэзии, она коренным образом переработала и то, и другое в духе не женской, а общечеловеческой поэтики" ("Возрождение", Париж, 1931, 25 июня).
Не следует буквально понимать строку о "бремени нетрудном". Ахматова призналась однажды: "Стихи - это катастрофа. Только так они и пишутся. Если не так - читатель сразу поймет и почувствует" (запись Н.Ильиной). Редактору, рассуждавшему о неизменной камерности ее поэзии, Ахматова заметила: "Если бы я не изменилась с 1909 года, вы не только не заключили со мной договор, но и не слыхали бы моей фамилии" (запись Л.Гинзбург).
О поэте, отраженном "в ста зеркалах" - так Ахматова назвала свое собрание посвященных ей стихотворений, - написаны книги, статьи, воспоминания. "От одного взгляда на нее перехватывало дыхание. Высокую, темноволосую, смуглую, стройную и невероятно гибкую, с бледно-зелеными глазами снежного барса, ее в течение полувека рисовали, писали красками, ваяли в гипсе и мраморе, фотографировали многие и многие, начиная от Амедео Модильяни. Стихи, посвященные ей, составили бы больше томов, чем все ее сочинения" (Иосиф Бродский. Скорбная муза. Предисловие к сборнику стихотворений Анны Ахматовой в английском переводе. Нью-Йорк, 1983).
Творчество Ахматовой давно уже отнесено к русской поэтической классике - такова воля читателей, а не авторов официозных советских "историй" русской литературы XX века. Но до сих пор не издано полное собрание сочинений поэта, нет текстологической определенности в подходах к большинству ахматовских текстов (чтобы убедиться в этом, достаточно сравнить корпус сочинений и комментарии к ним в московских двухтомниках 1990 года, таких разных по содержанию и композиции, по характеру воспроизведения одних и тех же стихотворений). А стало быть, еще не наступило время и для написания в лучшем смысле академической биографии Анны Ахматовой.
Несколько "творческих портретов", вышедших отдельными изданиями на родине поэта в последние десятилетия, - по преимуществу литературоведческие работы, более или менее удачные. В этих "зеркалах" слишком много "кривизны", да и могло ли быть иначе, когда и творчество, и биография Ахматовой выводили авторов на запретные темы? Важнейшие события в жизни поэта, главные творческие импульсы им приходилось замалчивать, многое интерпретировать упрощенно, вольно или невольно искажая смысл происшедшего и смысл созданного Ахматовой.
Мы попытаемся восстановить реальный порядок вещей и явлений, учитывая опыт первого "независимого" биографа поэта - Аманды Хейт, не претендуя на необходимую для строго научного жизнеописания документальную полноту. Это - попытка сопереживания - по мере душевных сил. Нитью Ариадны пусть будет ахматовская строка:
Ахматова - поэт настоящей судьбы, ставшей неизбывной болью и радостью многих и многих - тех, кого притягивает силовое поле ее поэзии. От поколения к поколению.
В памяти Н.Я.Мандельштам, вдовы поэта, сохранился обрывок одного из разговоров ссыльного Мандельштама с Ахматовой: "Поэзия - это власть", - сказал он в Воронеже Анне Андреевне, и она склонила длинную шею. Ссыльные, больные, нищие, затравленные, они не желали отказываться от своей власти..."
...Но в мире нет власти грозней и страшней,В глухие годы, в самые черные месяцы помогал ей, как и всегда, Пушкин. Не раз уходила она, словно возвращалась, в тот - пушкинский Петербург, минуя Петроград и хорошо знакомый ей с детства "Петербург Достоевского". Время двоилось и троилось. Благодаря этому волшебству становилось легче дышать, вольнее думать о том, что наступит день, когда всесильного "красного самодержца", самого страшного из всех властителей, каких знала русская история, пригвоздят к стенке - фотокарточкой в музее Поэта нового времени. Подобно тому, как портрет великодержавного цензора "и прочая, прочая", портрет государя императора Николая Павловича повешен на стене Пушкинского музея. Об этом с убийственной иронией написала Ахматова в "Слове о Пушкине".
Чем вещее слово поэта.
(1960-е)1
А вот в беседе с Виктором Шкловским, между прочим, сказала: "Вообще все стихи - только шутка". Можно ли сочетать "высокий штиль" с такой легкомысленностью? Но вспомним ахматовские стихи о праве Пушкина "Над всем так мудро и лукаво Шутить, таинственно молчать...". В улыбке поэта - отблеск высокого знания о концах и началах, обо всем сущем.
Она полушутя признавалась Георгию Глекину: "Я боюсь, когда меня сравнивают с Пушкиным. Такая громада (ср. с ахматовскими строками: "Онегина" воздушная громада, Как облако, стояла надо мной". - И.Л.) - и вдруг я с горсточкой странных стихов. Уж лучше с Сапфо. От нее остались только начала стихов..."
Юную Ахматову действительно называли петербургской Сапфо. И не ошиблись уже хотя бы потому, что невелико расстояние между поэтами всемирного звучания: они гораздо ближе друг другу, чем это могут позволить другим людям разделяющие их века и тысячелетия. Многим запомнились такие обороты устной ахматовской речи: "У нас в Египте...", "У нас в Риме...". Светло и тихо любя Россию, она не забывала и о своей вселенской родине. И эта вторая любовь - к мировой культуре, неотъемлемой частью которой стала теперь ахматовская поэзия, согревала и спасала ее душу, когда Ахматовой уже не хотелось петь "Под звон тюремных ключей". Бездомница, она всюду была дома. Здесь мы вплотную подступили к тайне поэта. Это область "невыразимого", но, кажется, Н.Н.Пунин был ближе всего к нему, когда писал Анне Ахматовой 14 апреля 1942 года: "...нет другого человека, жизнь которого была бы так цельна и потому совершенна, как Ваша: от первых детских стихов (перчатка с левой руки) до пророческого бормотания и вместе с тем гула поэмы. <...> В Вашей жизни есть крепость, как будто она высечена в камне и одним приемом очень опытной руки".
Устав от всего, Ахматова могла написать, заземляя строки и судьбу:
Мир не ведал такой нищеты,Могла же, не забывая о такой "частности", как земная ее судьба, выйти в открытое космическое пространство - в стихотворении "Творчество" (1959):
Существа он не знает бесправней,
Даже ветер со мною на ты
Там, за той оборвавшейся ставней.
...говорит оно:Поэтессы XIX века Анна Бунина, Зинаида Волконская, Надежда Теплова, Евдокия Ростопчина, Елизавета Кульман, Каролина Павлова, Юлия Жадовская, Мирра Лохвицкая. Живые, но уже отдаленные голоса. А может быть, - проба голоса. Поэтессы...
Я помню все в одно и то же время,
Вселенную перед собой, как бремя
Нетрудное в протянутой руке,
Как дальний свет на дальнем маяке,
Несу, а в недрах тайно зреет семя
Грядущего...
Ахматова очень сердилась, когда ее называли поэтессой. "Нас четверо" - так назвала она стихи, посвященные памяти русских поэтов XX века Мандельштама, Пастернака и Цветаевой.
Ахматову то хулили за "узкотемье", то величали "первооткрывателем женской души", создавшим классические образцы русской любовной лирики. С последним нельзя не согласиться, но вернее было бы сказать: поэт человеческого бытия в его духовных и душевных проявлениях, в его первородной простоте, сложнее и таинственней которой нет ничего на свете. Об этом очень точно написал Владислав Ходасевич: "...сохранив тематику и многие приемы женской поэзии, она коренным образом переработала и то, и другое в духе не женской, а общечеловеческой поэтики" ("Возрождение", Париж, 1931, 25 июня).
Не следует буквально понимать строку о "бремени нетрудном". Ахматова призналась однажды: "Стихи - это катастрофа. Только так они и пишутся. Если не так - читатель сразу поймет и почувствует" (запись Н.Ильиной). Редактору, рассуждавшему о неизменной камерности ее поэзии, Ахматова заметила: "Если бы я не изменилась с 1909 года, вы не только не заключили со мной договор, но и не слыхали бы моей фамилии" (запись Л.Гинзбург).
О поэте, отраженном "в ста зеркалах" - так Ахматова назвала свое собрание посвященных ей стихотворений, - написаны книги, статьи, воспоминания. "От одного взгляда на нее перехватывало дыхание. Высокую, темноволосую, смуглую, стройную и невероятно гибкую, с бледно-зелеными глазами снежного барса, ее в течение полувека рисовали, писали красками, ваяли в гипсе и мраморе, фотографировали многие и многие, начиная от Амедео Модильяни. Стихи, посвященные ей, составили бы больше томов, чем все ее сочинения" (Иосиф Бродский. Скорбная муза. Предисловие к сборнику стихотворений Анны Ахматовой в английском переводе. Нью-Йорк, 1983).
Творчество Ахматовой давно уже отнесено к русской поэтической классике - такова воля читателей, а не авторов официозных советских "историй" русской литературы XX века. Но до сих пор не издано полное собрание сочинений поэта, нет текстологической определенности в подходах к большинству ахматовских текстов (чтобы убедиться в этом, достаточно сравнить корпус сочинений и комментарии к ним в московских двухтомниках 1990 года, таких разных по содержанию и композиции, по характеру воспроизведения одних и тех же стихотворений). А стало быть, еще не наступило время и для написания в лучшем смысле академической биографии Анны Ахматовой.
Несколько "творческих портретов", вышедших отдельными изданиями на родине поэта в последние десятилетия, - по преимуществу литературоведческие работы, более или менее удачные. В этих "зеркалах" слишком много "кривизны", да и могло ли быть иначе, когда и творчество, и биография Ахматовой выводили авторов на запретные темы? Важнейшие события в жизни поэта, главные творческие импульсы им приходилось замалчивать, многое интерпретировать упрощенно, вольно или невольно искажая смысл происшедшего и смысл созданного Ахматовой.
Мы попытаемся восстановить реальный порядок вещей и явлений, учитывая опыт первого "независимого" биографа поэта - Аманды Хейт, не претендуя на необходимую для строго научного жизнеописания документальную полноту. Это - попытка сопереживания - по мере душевных сил. Нитью Ариадны пусть будет ахматовская строка:
На пороге стоит - Судьба.
Примечания
1. Здесь и далее произведения Анны Ахматовой цитируются, в основном, по изданиям: Сочинения: В 2 т. / Сост., подгот. текста и коммент. Э.Г.Герштейн и др. - 2-е изд., испр. и доп. М.: Худож. лит., 1990; Сочинения: В 2 т. / Сост., подгот. текста и примеч. М.М. Кралина. М.: Правда, 1990 При использовании неопубликованных архивных документов указываются места их хранения; другие источники цитат см. в прил.: Книги о жизни и творчестве Анны Ахматовой. вверх
1. Здесь и далее произведения Анны Ахматовой цитируются, в основном, по изданиям: Сочинения: В 2 т. / Сост., подгот. текста и коммент. Э.Г.Герштейн и др. - 2-е изд., испр. и доп. М.: Худож. лит., 1990; Сочинения: В 2 т. / Сост., подгот. текста и примеч. М.М. Кралина. М.: Правда, 1990 При использовании неопубликованных архивных документов указываются места их хранения; другие источники цитат см. в прил.: Книги о жизни и творчестве Анны Ахматовой. вверх
|
|
|
|