Анна Ахматова "Ты выдумал меня..."

начало марта
В Мраморном дворце ¹ АА^1* лежала больная. На кровати - по стенке, под подушкой, всюду скопились бумаги, книги. Там они лежали подолгу. Когда прибирается постель - эти книги и бумаги только перекладываются, и опять остаются лежать на краю постели.

24 марта
В 3 часа Пунин ² забежал, открыл дверь в комнату АА, в шубе, не вошел в комнату и, резко сказал на предложение АА посидеть: "Вас и так здесь много развлекают..." - повернулся и ушел.
Это было при А.С. Сверчковой ³ и при других (при Данько, кажется).
Когда я с АА остался один, АА стала говорить мне о некорректностях Пунина... Я попробовал его защитить, говоря, что это шутка, но ему не следует делать этого, потому что другие в его резкости не чувствуют шутки.
АА: "Я тоже не почувствовала!.. Я его буду ругать.. И он роняет себя в глазах Шуры... Какого мнения о нем она будет?.. Что будет говорить о нем в Бежецке?..^2*
АА про А.С. Сверчкову, - когда она ушла: "Я ей дала 30 рублей... И она сейчас же стала уверять, что Николай Степанович любил меня всегда, что он говорил ей и т.д. Зачем это? Подумай, только 30 рублей нужно!"...
"Врет она, Шура, много.. Эти самые канарейки... Терпеть не мог канареек... Называл их - уховертки"⁴...
По возвращению из Парижа АА подарила Николаю Степановичу книжку Готье. Входит в комнату - он белый сидит, склонив голову. Дает ей письмо...
Письмо это прислал АА один итальянский художник, с которым у АА ничего решительно не было. Но письмо было сплошным символом... Последняя фраза письма была такая: "Je prends votre tet entre mes mains, et je vous couvre d'amour"...^3*
Ссора между ними по какому-то пустяшному поводу, - ссора, вызванная этим художником ^4*.
Повод был такой: Николай Степанович заговорил с кем-то по-русски. Художник сказал ему, что нельзя говорить по-русски там, где русского языка не понимают.

25, 26 марта
АА чувствовала себя слабой, хотя температура не повышалась выше 37.4-37.5
26-го у АА были А.И. Ходасевич ⁵, М. Шкапская⁶ (м<ожет> б<ыть>, еще кто-нибудь?).

27 марта
Я пришел к АА в 8 часов. Через 1/4 часа приходят Данько: сначала Наташа, потом Елена ⁷. Сидят минут 40, уходят. До 11 кроме меня никого не было. В 11 приходит Пунин. Температура в 10 1/2 часов - 37,0. Выглядит лучше. Веселая. Когда я пришел, АА разбирала книги (встала незадолго до моего прихода).
Разговоры с Данько: об "юбилее Голлербаха"⁸ (который разослал пригласи<тельные> карточки, которому В.Рождественский⁹ посвятил стихотворение, в котором... и т.д...); А.Н. Тихонове¹⁰; об Ал. Толстом и суде над ним (продал вместе со Щеголевым "Заговор императрицы" монопольно Александр<инский> театр, а затем продал - в Московский театр)¹¹; о Сологубе: АА говорит, что он может быть очаровательным, милым, добрым...
АА разбирала книги, в столовой, на полу.
Попалась книга Блока с его надписью "А.А. Гумилевой" (1913)...¹² Потом - "Сестра моя - жизнь" Пастернака - дарственная надпись АА заняла 2 страницы сверху донизу¹³.
АА усмехнулась: "Вот как люди надписывают!"
Книга Перцова "Ранний Блок". АА раньше говорил, что там вероятно есть что-нибудь о Николае Степановиче. Увидев книжку, АА перелистала ее и, найдя упоминание, радостно воскликнула: "Я так и знала. Я рада, что угадала!.."¹⁴
АА разбирала архив свой, в комнате, кой-какие бумаги показывала мне... Попался автограф Блока: четверостишие... АА сказала, что сама не знает, откуда оно у нее (оно не от Блока). Может быть, от Артура Лурье ¹⁵ - он собирал автографы...
Показывала старинное издание Сафо - подарок Б.В. Анрепа ¹⁶, с его надписью; АА показав мне надпись сказала: "Вот из-за чего и берегу эту книжку". А эта книжка в числе оберегаемых и любимых. АА раскрыла ее и сравнивала виньетки с виньетками "Орлеанской девственницы" Вольтера (издательство "Всем<ирной> лит<ературы>", 1925). Грубость последних по сравнению с первыми бросалась в глаза.
Показывала фотографии - А. Лурье, Гриши...? ...Недоброво ¹⁷.
Я просил АА подарить мне ее автограф. АА говорит, что у нее нет почти рукописей. Я говорю, что пусть она мне подарит то, что я вытащу наугад из пачки бумаг ее архива. АА соглашается. Вытаскиваю наугад - стихотворение АА: "В городе райского ключаря"...¹⁸
АА подписывает и дарит мне "Четки", 1-ое издание.
АА сказала, что два дня ничего не ела. - Галя запретила. Галя (А.Е. Пунина)¹⁹ понимает хорошо, ухаживает за АА, приходит каждый день.
На рентгеновском снимке - скелет, тонкие кости. Верхушки легких затемнены, но зарубцевались. А внизу легких - сильное затемнение: отсюда - жар.

29 марта
Вчера, в субботу, отъезд АА уже был решен окончательно на сегодня. Прощаясь, я поцеловал руку (в комнате были Пунин и Рыкова ²⁰) - АА крепко сжала мне руку. Думал - прощаюсь надолго...
Сегодня в 6 часов вечера, мне позвонила по телефону Н.В. Рыкова, сказала, что Н.Н. Пунин с женой уехали в Царское Село - без АА - только посмотреть, потому что оказалось, что в санатории условия совершенно неподходящие: по несколько человек в комнате и т.д. Сказала, что была у АА днем - недавно. Звонила же, как оказалось, по просьбе АА.
Днем мне позвонила жена Н. Тихонова ²¹, просила приехать. Я обещал. Поэтому в 6 1/2 часов поехал к Н. Тихонову, просидел у него до 8. Говорили о Гумилеве, о стихах, о литературных воспоминаниях. Тихонов - нездоров, простужен и не выходит из дому. Тихонов передал мне рассказ Николая Степановича "Черный генерал", привезенный для меня приезжавшей в Петроград женой С. Колбасьева²².
В 8 часов поехал к АА.
Дверь открыл Пунин. Был неприятно удивлен моим появлением - сказав 2-3 слова, потом в комнате у АА сидел молча, - а до этого, АА сказала, был очень оживлен, весел... Сидел молча под предлогом, что устал от поездки в Ц<арское> С<ело> и хочет спать.
У АА кроме Пунина застал Людмилу Николаевну Замятину ²³. Замятина - женщина-врач, небольшого роста, некрасивая, симпатичная, добрая. Немножко, м<ожет> б<ыть> простоватая... Она очень заботиться о здоровье АА, приходит к ней каждый день, кладет компрессы (сегодня и последние дни компрессов АА не ставили). Очень заботиться о том, чтобы АА не утомлялась, мешает гостям долго сидеть, не позволяет курить в комнате... Делает это тихо, осторожно... Сегодня Федин с кем-то хотел прийти к АА, да еще после обеда, за которым выпили много вина. Замятина им не позволила прийти...
АА любит Людмилу Замятину. Отзывается об ней с большой теплотой, рада ее присутствию и благодарна ей за уход и заботы. АА не любит, чтоб за ней ухаживали, делали ей что-нибудь - очень ревниво оберегает других от того, чтобы другие тратили на нее свое время. Очень не любит давать поручений, просить что-нибудь для нее сделать, предпочитает скрыть свою нужду в чем-нибудь - в самых пустяках даже. Даже от самых близких людей она всегда пытается отстранить заботы об ней, и если их принимает, то как-то покорно, - когда уже не может отвести от себя эти заботы.
В самом начале моего прихода Пунин рассказывал о Ц<арском> С<еле>: в санаторию ехать никак нельзя
Здоровье АА сегодня хуже, по-видимому потому, что ей еще нельзя вставать, а она слишком много вставала и утомилась. Температура опять высокая: днем было 37,5, а вечером, часов <нрзб.> - 37.7. В 9 часов к АА приходят Гессен ²⁴ и Лившиц²⁵ с женами (Гессен и Лившиц - издатели - "Петроград"²⁶. Толстые евреи. Сидят до 10 1/2 - разговоры о разном: о книге (нрзб.) de S'Petersburg (изд. 1910)²⁷, которую АА называет "La noblesse de S'Peterburg")^5*; разговоры о санатории, о болезни, о поездке в Крым, о Тихонове, об антологии Голлербаха²⁸, о издающемся 2-томном собрании стихов АА - обещают недели через 3 выпустить в свет²⁹.
АА очень утомлена. Людм<ила> Замятина, уходя в 10 ч<асов> вечера, просит меня скорее выгнать гостей...
В 10 1/2 АА просит меня вывести погулять Тапа. Пока я ходил с Тапом, издатели ушли, а Н.Н. Пунина я застал в шубе - он через несколько минут тоже ушел, сказав мне: "Павел Николаевич, вы сделаете АА все, что нужно... Только не занимайтесь особенно долго..."
Я остаюсь один.
Пунин ревнует меня - ревнует уже всерьез. Сегодня, при Замятиной, пока я выходил в кухню кипятить чай, он ясно это показал АА.
Разговор такой с АА: я упомянул про толстые, как бревна, ноги в тонких шелковых чулках - жены издателя. АА заговорила о том, какая теперь безжалостная мода - она слишком много от женщины требует.
АА: "Представьте себе, если б при Елизавете или Екатерине была такая мода? Как бы они были ужасны? А тогда, при той моде, какая тогда была - они даже казались прелестными..."
АА: "Но подумайте, как они милые"^6*. Они предлагали мне ехать в Крым и обещали каждый месяц высылать деньги. Ведь по правилам я могу получить деньги только через месяц по выходе книги... А они столько заплатили - я ведь уже 1000 рублей получила... Я думала, что я уже все получила, а они говорят: "Нет, кроме этого вам еще 800 рублей причитается", - это больше чем я думала..." АА тронута таким отношением издателей.
Я принес АА свой литературный дневник и стал читать. АА делала свои замечания - некоторые фактические поправки.
АА очень огорчили дневники: "По этому дневнику выходит, что я злая, глупая и тщеславная... Это, вероятно, так на самом деле и есть".
Эти слова АА заставили меня (на следующий день - я записываю все через день) внимательно прочесть дневник... И вот в чем я убедился... Дневник мой ведется совершенно по-дурацки. Действительно получается черт знает что!
Получается совершенно неверное представление об АА... АА - живая, добрая, чуткая, ума совершенно исключительного - никак в дневнике не чувствуется... Я думаю, это происходит вот от чего: я записываю далеко не все... Из каждого разговора я записываю фразу или несколько фраз, которые сильнее запали в память, а все остальное, окружение этой фразы, в дневник не попадает... Отзывы о людях АА получаются резкими, злыми именно поэтому. АА никогда, ни разу не сказала ни об одном человеке дурно или зло. АА проникнута симпатией даже к самым неприятным ей людям, она глубоко объективна в своих суждениях. А те фразы, которым пестрит дневник, - это не есть ее отношение к данному человеку. Когда АА говорит о ком-нибудь - говорит всегда глубоко понимая человека, умалчивая о его дурных сторонах, известных, может быть, ей, даже оправдывая его в тех поступках, которые часто не требуют оправдания... И если в таком разговоре, по свойственной АА тонкости ума и способности к иронии ("озорство мое", "мое окаянство"), попадается сатирическая фраза, то она способна вызвать в собеседнике веселый смех, как всякая остроумная шутка, но окружение этой фразы в общем ходе разговора совершенно обезвреживает такую фразу, делает ее абсолютно беззлобной и нисколько не претендующей на отражение действительного отношения АА к данному человеку...
А в дневник эта фраза попадает вырванной из целого, отрывистой и еще вдобавок грубой (потому что тонкость иронии, при моей плохой памяти и собственной неспособности в этом отношении, пропадает; а малейшее искажение, даже отсутствие о собой "ахматовской" интонации, совершенно меняет впечатление, производимое этой фразой). Попадает же эта фраза в таком виде потому, что за отсутствием времени, за отсутствием возможности продумать то, что я здесь записываю, я не окружаю ее тем, чем она была окружена в действительности. Гораздо труднее и требует гораздо больше времени характеристика собственными словами всего отношения АА к данному объекту разговора, и гораздо проще, легче и скорей записать просто запомнившуюся фразу без всяких комментариев... Я забываю, что при отсутствии фона, на котором она была произнесена, эта фраза лишена и тонкости, и иронии, и беззлобности, которыми она обладала в действительности. Получается совершенная бессмыслица; образ АА получается совершенно неверным. То же самое должен повторить о "тщеславии" АА. АА не тщеславна, не носится с собой, не говорит о себе, не хвалит себя, осуждая других... Та ирония, которая есть у нее по отношению к другим, еще чаще бывает по отношению к себе самой. АА не любит, когда о ней говорят как об "Ахматовой", не выносит лести, подобострастия... Чувствует себя отвратительно, когда с ней кто-нибудь разговаривает как с мэтром, как со знаменитостью, робко и принужденно почтительно... Не любит, когда с ней говорят об ее стихах... В этом неловкость за себя... Пример - ну, хотя бы история с антологией Голлербаха. Ей как-то стыдно было разговаривать о ней. Отсюда отзывы ее о Голлербахе, она иронизирует над ним, острит, шутит, посмеивается... А за этим - вот что: понимая желание Голлебраха сделать ей приятное, допуская даже его искренность в этом, сознавая, что Голлербах выдумал эту антологию потому, что хорошо относится к ней, она не может думать о нем дурно по этому поводу. Но у нее возникает вопрос, - "ну, зачем это? К чему это нужно?" Самый факт существования этой антологии ей неприятен, как бывает неприятно надеть слишком дорогие бриллианты. Я думаю, это - ощущение европейца, попавшего в толпу дикарей, голых, которые пляшут вокруг, разглядывая невиданное платье...
Ей неприятно, когда ее выставляю напоказ - словно она зверь в клетке Зоологического сада. Приятно зверю или неприятно, что им восхищаются классные дамы перед толпой любопытствующих школьников?
Нет. Но скажут: а польщенное самолюбие, а сознание своей славы? О, АА далека от этого - это было, может быть, в первое время ее лит<ературной> деятельности, но теперь это ей так глубоко безразлично!.. АА слишком хорошо знает людей, знает цену их суждениям, все равно - плохим или хорошим. И в те годы, когда зарождалась лит<ературная> известность АА, и тогда, я думаю, не слишком много внимания обращала она на хвалы и уничижения - слишком тонок ее ум для этого, и слишком много в нем критицизма...
Повторяю: скромность до застенчивости, доброта, благородство и тонкость ума - вот характерные черты АА. Да, в общении с посторонними людьми, с людьми мало ей знакомыми, АА может показаться высокомерной, гордой, самоуверенной; но такой она может показаться именно не знающим ее людям. При более близком знакомстве это впечатление исчезает совершенно, становится даже непонятно, как можно было так про нее подумать. Милая и ласковая, приветливая и простая, - женственна, как только может быть женственна женщина, и в то же время такой не женский, ясный, спокойный и светлый ум, объективный и проникновенный... и такая любовь к искусству, совершенно бесподобное презрение к внешним, материальным удобствам. В этом отношении АА беззаботна до последней степени, сыта она или голодна - будет ли сегодня обед или не будет, будет ли печка вытоплена или нет - ей глубоко, до бесконечности безразлично. Никакого чувства собственности, никаких забот о своем внешнем существовании, атрофия чувства хозяйственности - это природные качества, вернее, природное отсутствие этих качеств у АА...
Из моего дневника видно, что никогда у АА ничего своего не было, ни обстановки, ни посуды, никакого имущества. Это - благословенная нищета. Только духовные интересы, высшие и светлые, золотое бескорыстие, честность и благородство - какие бывают даны только необычным и неповторимым натурам...
Таким образом, впечатление, получающееся от чтения моего дневника - несправедливо. Только выучив наизусть все вышеизложенное, запомнив это и уверившись, приняв это как ключ к моему дневнику, можно начинать его чтение.
Моя вина - такой общий тон дневника, и я не хочу, чтоб по моей вине можно было судить об АА ошибочно. Хулителей, не знающий действительного образа АА, найдется много. Неужели же и мне, только за невозможностью обстоятельно писать и по неумению моему, принадлежать к их числу? Не хочу, не могу, не имею права лгать.
Из моего дневника я в этот раз прочел АА записи - от 8 декабря 1924 года до 1 января 25 г<ода> и от 22 февраля до 11 марта 25 г<ода>. Ее замечания - дословные, занесены мной красными чернилами там же, в тексте ³⁰.
О том месте, где говорится, что АА решила написать биографическую канву Николая Степановича после того, как он ей снился. АА: "В одни сутки 3 раза снился, я подумала, что я должна что-то сделать, что это какой-то вызов... И тогда я составила канву..." (Запис<ано> буквально)³¹.
АА обещает когда-нибудь подробней рассказать об этом.

1 апреля
Стих<и> - взаимоотнош<ения>³². "Жили вместе, я была совсем девчонкой и не поддавалась. Влияния не было". АА ненавидела экзотику, Африку. Когда Николай Степанович приезжал, рассказывал - выход<ила> в др<угую> комнату - "скажи, когда кончишь, рассказывать". "Любить Россию и верить в Бога" - не знаю, я ли... Научился - во всяк<ом> случае, п<отому> что раньше этого не было, рев<олюция?> - глубоко чужда ему, даже чистые идеи. Уехал в заграницу".
Споры вечные о стихах. Уступки - удавалось убеждать? - АА: "Очень редко... Удавалось, но очень редко. Обыкнов<енно> - не было уступок".
Почему Наппельб<аумы> и подобн<ые>³³ думают, что АА воспитала Гумилева - сами они, пример Одоевцевой³⁴, почему бы не воспользов<аться> таким случаем? А Николай Степанович в 9-10 годах еще сам прислушивался к Вяч. Иванову, Брюс<ову> и др.
Кузмин - "С креслами давними" и "Зараза" - больше ничего нет. Этими 2-мя ограничились. И. Анненского - вряд ли можно найти в стихах Николая Степановича.
Конечно, постоянные собеседования б<ыли> полезны очень... Николай Степанович присылал в Севаст<ополь> книги, но это и каждый культ<урный> человек делал бы. Книги - кот<орые> тогда читали в Париже, кот<орые> реком<ендовали> "Весы" и т.д.
Морель ³⁵ - была любовницей Анрепа в свое время...

2 апреля
В 3 часа дня иду к АА. Она лежит, но чувствует себя хорошо. Сильная слабость.
Сегодня Н.Пунин уехал в Царское Село, чтобы окончательно найти для АА комнату в пансионе, АА наконец решает определенно ехать завтра, в пятницу.
Я прошу АА сообщить мне канву своей биографии, ибо это поможет мне в моей работе по Николаю Степановичу. АА сначала не соглашается, шутит, что мои доводы неубедительны.
Наконец я ее уговариваю. Она говорит, я записываю - дословно, кроме нескольких эпизодов, по поводу которых она говорит или "это не нужно записывать" или "это вы запишете после - не "ахматовским", а литературным языком" (подразумевая то, что я не должен записывать ни ее остроты, ни ее характерные выражения)³⁶.
Во время записывания Маня ³⁷ приносит АА котлеты; АА уговаривает и меня принять участие: "Мне скучно есть одной" ... После котлет Маня приносит АА компот из апельсинов, а мне кисель... Маня не умеет готовить, но АА не взыскательна...
Читаю ей мое письмо Горнунгу ³⁸. В нем есть фраза: "...И мое уважение к ней <к AA>беспредельно". АА просит вычеркнуть эту фразу, вспоминает при этом афоризм К.Пруткова: "Чувствуя к Вам безграничное уважение (и т.д.)". По этому поводу вспоминает такой случай.
АА: "За ужином на одном из собраний Цеха ³⁹, в 12-13 году, я, разговаривая с соседями, сказала: "Какой сон я видела недавно - замечательный!" Николай Степанович издали, очень почтительно, вежливо сказал: "Чувствуя к Вам безграничное уважение... (и т.д.)".
АА сначала рассказала это мне подробней, с шутками, как всегда, сказала фразу вроде: "Я была окружена jeune hommes'ами ^7* и расцветала", но когда я стал записывать, продиктовала мне этот рассказ в вышеописанной редакции. По поводу этого случая АА добавила: "Такие вещи очень характеризуют Колю, очень для него характерны".
Показываю АА мои книги А.Ахматовой. В "Подорожнике" и в "Белой Стае", я, придя вчера домой, отметил кому они посвящены (АА вчера это рассказала мне).
АА, перелистав книги, проверила, некоторые неправильности вычеркнула, а над некоторыми стихотворениями надписала инициалы Н.В.Н., Б.А., и Н.С.Г.⁴⁰... См. страницы моей "Белой Стаи" (Гиперб<орей>). 10, 22, 26 (исправление К.В.Н. на Н.В.Н.), 38, 39, 41, 44, 56, 71. У меня написано "Бэби", АА, сказав, что Бэби совсем не нужно писать, нехорошо, стерла влажным пальцем мою пометку: 88,93 (на стр<анице> 93 стихот<ворение>: "Перед весной бывают дни такие": посвящено Н.Г. Чулковой⁴¹. АА сказала, что это тоже к Бор<ису> Вас<ильевичу> относится, несмотря на посвящение... Я спросил: "Вы про это стихотворение говорили, что очень его любите?" АА ответила: "Да"); стр. 95, 96, 106; 114, 120. В "Подорожнике" (изд. Petropolis, 1921) по поводу стихотв<орения> "Покинув рощи родины священной" у меня было написано: "Посвящается Б. Анрепу". АА просила зачеркнуть, как неверное: "Это до него написано. Я еще не была с ним знакома". По поводу акростиха Б. Анрепу, АА сказал: "Я ему не показывала... Прочел ли он?"⁴²
Я: "Конечно, прочел..."
АА: "Не знаю... Может быть, и нет..."
Я: "У вас много ненапечатанных стихотворений последнего времени?"
АА: "Есть..."
Даты, поставленные в книжках АА, иногда неверны. АА часто ставила неверные даты.
По поводу какого-то стихотворения АА сказала: "Есть точная дата это стихотворения..."
АА: "Нет... Что вы... Ведь у меня нет рукописей..." (АА дарила их, теряла, выбрасывала. Шилейко ⁴³ ставил в Москве самовар рукописью "Подорожника" (со злости, конечно). Многие стихи АА диктовала прямо приходившим из редакции журналов), рукописей и черновиков, т<аким> о<бразом>, почти не осталось.
АА с улыбкой, шутливо: "Невеста оказалась гораздо менее богатой, чем вы думали?"
О стихотв<орении> Николая Степановича.
Вместо строк

"Город ощерился львицей
Обороняющей львят..."⁴⁴

первоначально было иначе. АА помнит:

"................трибуны
На площадях говорят..."

На заседании П<оэтического> цеха, где он читал это стихотворение, ему кто-то сказал, что "трибуны не говорила тогда"... А кто-то другой, кажется, Курдюмов ⁴⁵, сказал: "Нет, я слышал. Гучков⁴⁶ говорил..." В такой плоскости велся разговор.
В 7 час<ов> вечера АА просит меня съездить купить вино и 1/2 ф<унта> икры. Я ухожу, покупаю бутылку белого "Абрау" - лучший сорт, какой мог найти, и икру.
Когда вернулся, застал А.Е. Пунину, но она скоро, минут через 15, ушла. АА при ней вставала, причесывалась у туалетного столика. Потом легла.
АА награждает меня, мне в благодарность за хлопоты, апельсином. (Я его все-таки забыл взять, уходя). Пьем вио из тонких ее, с малиновым звоном, бокалов... До 9-9 1/2 ч<асов>...
До этого, вслед за уходом Пуниной, уходит Маня. АА ее зовет... <АА>: "Маня, поезжайте на трамвае домой..." Маня: "Что вы, зачем, барыня..." <АА>: "Поезжайте, поезжайте... У вас голова болит..." АА заботливо об этом помнит... Дает денег на трамвай.
АА (о А.Е. Пуниной): "Гениальная женщина... Знаете, что она придумала? Она зовет меня на лето к себе - в Курскую губернию..."
Мысль А<нны> Е<вгеньевны> действительно "гениальная"... таким образом получится: 1) АА будет находиться под бдительным надзором А.Е. Пуниной - которая, значит, будет спокойна за мужа (ибо Н.Н. Пунин останется в Петербурге).
2) Н.Н. Пунин будет спокоен, что АА ему тоже не изменит - ибо не с кем и ибо там его жена...
Очень хорошо получится! - для семейства Пуниных, конечно, а не для АА и ...!
В 9 1/2 вечера приходят супруги Срезневские ⁴⁷, с кем-то еще - доктором, пожилым.
В 10 приходят Замятины - Евг<ений> Ив<анович> и Людм<ила> Ник<олаевна>. Я устраиваю всем чай, кипячу воду.
В 10 1/2 стук: входит Н.Н. Пунин, но узнав от меня, что в комнате у АА Срезневские, берет Тапа и уходит: "я не хочу с ними встречаться... Это царскоселы, и вообще..." Через час он пришел опять, но сейчас же опять сбежал, узнав, что Срезневские еще не ушли. наконец, уже в 12-ом часу, он пришел, и узнав, что Срезневские <еще> здесь, бросил: "Ну, черт с ними, все равно..." - вошел.
В.В. Срезневский и другой врач, выслав всех в другую комнату, выслушали АА. В.В. Срезневский потом мне и Вал<ерии> Серг<еевне> в другой комнате говорил о состоянии здоровья АА; говорил, что процесс - активный, что оставаться в Петербурге, да еще в этой квартире (и без всякого ухода) - немыслимо.
Железы распухли, но борется энергично с болезнью... ничего очень плохого нет, но необходимо все меры принять сразу, а если отнестись к этому без должной серьезности, то может быть очень плохо.
АА - решено окончательно - едет завтра, в пятницу, 3-го апреля. Повезет ее Н.Н. Пунин. Комната снята - в пансионе на Московской улице, дом 1, - в близком соседстве с Мандельштамами...
АА рассказывает: "Все люди, окружавшие Николая Степановича, были к чему-нибудь предназначены.. Например, О. Мандельштам должен был написать поэтику, А.С. Сверчкова - детские сказки (она их писала и так, но Николай Степанович еще утверждал ее в этом)". Анне Андреевне Николай Степанович назначал писать прозу. Всегда ее просил об этом и убеждал: когда однажды Николай Степанович нашел тетрадку с обрывком прозы (написанной АА) и прочел этот отрывок, он сказал: "Я никогда больше тебя не буду просить прозу писать..."
Потом он х отел, чтоб АА занялась переводами. Хотел, чтоб она перевела прозаич<ескую> вещь Готье: "L'ame de la maison..."^8*. АА, конечно, так и не исполнила этого его желания.
25 февраля 1917 года (по ст<арому> ст<илю>) АА провела день так: утром поехала на Петербург<скую> сторону, к портнихе, узнать относительно своего платья. Хотела на извозчике поехать домой (на Выборгскую сторону). Извозчик попался старик... отвечал: "Я, барыня, туда не поеду... На мосту стреляют, а у меня..."^9*
Анреп посмотрел на нее и сказал: "Вы глупы".
АА рассказывает это, как характеристику того, до чего она может довести даже такого выдержанного человека как Б.В. Анреп...
В эти дни Февральской революции АА бродила по городу одна ("убегала из дому"). Видела манифестации, пожар охранки, видела, как кн. Кирилл Влад<имирович>⁴⁸ водил присягать полк к Думе; не обращая внимания на опасность - ибо была стрельба - бродила и впитывала в себя впечатления.
На мосту встретила К<аннегиссера>⁴⁹ (уб<ийцу> Ур<ицкого>⁵⁰). Тот предложил ее проводить дому, она отказалась, - "что вы, мне так хорошо быть одной..."
Николай Степанович отнесся к этим событиям в большой степени равнодушно...
26-го или 28 февраля он позвонил АА по телефону... Сказал: "Здесь цепи, пройти нельзя, а потому я сейчас поеду в Окуловку..." Он очень об этом спокойно сказал - безразлично...
АА: "Все-таки он в политике очень мало понимал..."^10*

Продолжение будет

Комментарии

1* Так Лукницкий помечал в своих записях имя Ахматовой. (Примечание В. К. Лукницкой - далее: прим. В. Л.) вверх
2* Далее текст обрезан П.Н. Лукницким (прим. В. Л.) вверх
3* "Я беру вашу голову в руки и осеняю вас любовью" (фр.). вверх
4* Это - о Модильяни (примечание П.Н. Лукницкого - далее: прим. П. Л.) вверх
5* Гордость Петербурга (фр.). вверх
6* Издатели (прим. П.Л.). вверх
7* Молодыми людьми (фр.). вверх
8* "Дух дома" (фр.) вверх
9* Далее текст обрезан П.Н. Лукницким (прим. В. Л.) вверх
10* Далее текст обрезан П.Н. Лукницким (прим. В. Л.) вверх

Примечания

Комментарии и подготовка текста
Аркадия Маньковского

Павел Лукницкий
Дневник

1925 год

Павел Лукницкий Дневник

1925 год

Павел Лукницкий
Дневник