В Петербурге, в Музее Анны Ахматовой в Фонтанном Доме с 24 октября по 15 декабря работала выставка "Реквием". В Фонтанном Доме Ахматова жила с середины 1920-х по 1952 г., а с 1935 по 1940 г. создавала свой "Реквием" - в ответ на аресты мужа и сына, в ответ на то, что происходило с ее страной.     На выставке был представлен "ахматовский сюжет": Николай Степанович Гумилев, расстрелянный в 1921 г., Лев Николаевич Гумилев, в общей сложности проведший в тюрьмах и лагерях около 15 лет, Николай Николаевич Пунин, умерший в лагере в 1953 г. Тюремные и лагерные фотографии, поэма "Реквием": листы рукописи, самиздатские книжечки, сделанные руками незнакомых Ахматовой людей, прижизненные зарубежные издания (в СССР поэма впервые была опубликована только в 1989 г.). Рядом - фотографии тех, чьи имена были родственно связаны с Фонтанным Домом, с семьей Пуниных-Аренсов, в которой жила Ахматова. Муж Ирины Николаевны Пуниной Генрих Янович Каминский в 1941 г. пошел на фронт, был арестован по ложному доносу и в 1943 г. погиб в лагере в возрасте 23 лет. Маленький Игорь Аренс жил здесь, когда арестовали его отца - Льва Евгеньевича Аренса, а мать, Сарру Иосифовну Аренс, выслали. " "В темной горнице плакали дети" - это плакали не дети вообще, а это были я и мой двоюродный брат Игорь Аренс,.. - вспоминает И. Н. Пунина арест Льва Гумилева и своего отца в 1935 г. - И безумно выла и бесновалась собака, которая, конечно, не могла смириться с шарканьем сапог гэпэушников… "У божницы свеча оплыла" - у нас в детской, действительно, была икона и лампадка, которую всегда зажигали вечером. Это все точно, конкретно зафиксировано. И Игорь, брат мой, плакал. Он хотя и был младше меня, но хорошо понимал, чем кончаются аресты…" Ждановское постановление не было впрямую упомянуто на выставке, но весь сюжет разворачивался на фоне старых газет, среди которых - была и газета с некрологом Жданова. Кроме плоскостного материала (фотографий, документов, писем), на экспозиции можно было увидеть материал объемный: вещи, книги - на выставке они обрели характер символов. Левин военный котелок рядом с грамотой за взятие очередного немецкого города (красные знамена, портрет Сталина). Освободившись в 1944 г., Лев Николаевич добровольцем пошел на фронт и дошел до Берлина. Книжки с надписями: "Левке от мамки 1 июня 1961 Комарово" (Ахматова Анна. Стихотворения. М., 1961.) и "Милой мамочке от единственного сына, сочинение написанное в 1952-1957 гг.Leon" (Гумилев Лев. Хунну. М., 1960. В 1949-1956 гг. Л. Н. Гумилев находился в заключении). Том Всеобщей истории искусства М. В. Алпатова, присланный Пунину в лагерь в северный поселок Абезь и подаренный им нуждавшемуся в поддержке искусствоведу и поэту Виктору Михайловичу Василенко, который после освобождения вернул этот том в семью Пуниных. Василенко вспоминал: "Однажды Николай Николаевич спросил: "А знаете, чем различаются Владимирская Божья Матерь и Сикстинская Мадонна?.. Так вот, милостивый государь (он так иногда обращался ко мне, младшему, и эти слова очень странно звучали, наверное, в бараке, где слышались крики, бормотанье какое-то, мат, кто-то просто бубнил) - разница в том, что когда Сикстинская Мадонна смотрит на вас, то она видит вас таким, каким я вас вижу - в вашем бушлате, с вашими голубыми глазами, видит физически, а Владимирская Божья Матерь не видит вас совсем такого, как вы есть… она видит только душу без вашей плоти, сущность, а не физическую оболочку".     "Главной проблемой в лагере было сохранение сознания", - говорит Юрий Константинович Герасимов, арестованный в 1948 г. с группой студентов филфака Университета и встретившийся в Абези с искусствоведом Пуниным, религиозным философом Львом Платоновичем Карсавиным и многими другими замечательными людьми, общение с которыми помогло выстоять. (Ныне Ю. К. Герасимов - заведующий Блоковской группой Пушкинского Дома). Спасая в себе человеческое, кто-то писал стихи, кто-то играл в шахматы, кто-то переводил. Среди материалов, переданных на выставку Ю. К. Герасимовым, - лагерные стихи В. М. Василенко, навсегда ставшего его другом; принадлежавший Юрию Константиновичу сборник Фета - бесценный в лагерных условиях, читанный всеми, в том числе Карсавиным и Пуниным; англо-русский словарь, замаскированный под польско-русский: Герасимов переклеил обложку и титульный лист, чтобы иностранное издание не отняли. (Польша считалась дружественной страной, и польский словарь иметь было можно). Герасимов и Василенко хоронили в Абези Николая Николаевича Пунина.     На выставке было представлено довольно много людей, как-либо связанных с Фонтанным Домом, хотя задачи показать репрессии именно в близком Ахматовой кругу организаторы выставки перед собой не ставили. Была другая идея: назвать хотя бы некоторые, как будто даже случайные, имена из того списка, о котором Ахматова сказала: Хотелось бы всех поименно назвать, Да отняли список, и негде узнать.     Александра Иосифовна Любарская - редактор, сотрудник знаменитой редакции С. Я. Маршака в "Детгизе", почти полностью разгромленной. В 1938-1939 гг. Любарская находилась в тюрьме, а когда ее выпустили, Лидия Корнеевна Чуковская повела ее к Ахматовой, чтобы Александра Иосифовна помогла собрать вещи для Л. Н. Гумилева, которого отправляли в лагерь: Ахматова не знала, что нужно, что можно. "И я там сидела и шила мешок - такой, как можно: из грубой материи, без металлических деталей", - рассказывает Любарская. Через много лет Ахматова надписала ей книгу (Ахматова Анна. Стихотворения. М., 1958): "Милой Александре Иосифовне Любарской от всего сердца Ахматова 12 октября 1959 Москва". А в 1963 г. Анна Андреевна сказала Чуковской: "Я всегда помню, что Александра Иосифовна сшила мешок для вещей… я шла на свидание к Леве". На выставку Любарская дала несколько писем своей тюремной подруги Марии Васильевны Скарон, с которой переписывалась все последующие годы, а также салфетку, которую Скарон вышила иглой, сделанной из рыбьей кости. Скарон подарила ее Любарской. Салфетки Александра Иосифовна и Мария Васильевна клали на колени во время еды, и уже на салфетки ставили миски.     Большая часть материалов пришла в музей благодаря тому, что мы объявили в газетах и по радио: приглашаем петербуржцев принять участие в выставке. И люди стали приносить семейные реликвии. Так в двух небольших залах оказалось представлено около сорока семейных архивов. Фоном для каждой истории был либо кусок старых обоев, либо старые газеты (такие в квартирах можно обнаружить под обоями). Незамысловатая мебель: этажерка, шкафчик, детский стул, чертежный стол и т. п., - то, на чем были выставлены вещи. Все это служило знаком когда-то существовавшего дома, быта. Сюжеты условно разделялись на "комнаты" стеклянными стендами. Каждая история уникальна, но в ней, как в осколке зеркала, отразилось все: целый исторический пласт.     "Загубленная жизнь моего отца" - так названа рукопись Григория Шулимовича Гейхмана, который принес в музей материалы о своей семье. Шулим Моисеевич Гейхман был заведующим производством в кооперативе венских стульев ("Коопвенстул"), располагавшемся в одном из монастырских помещений Александро-Невской лавры. В начале 30-х гг. производству не хватало специалистов по гнутью дерева. Шулим Моисеевич поехал на родину, под Житомир, и привез нескольких крестьян - мастеров по гнутью древесины. За трудовые успехи производство было награждено красным знаменем, а сам Гейхман - патефоном, обитым алым дерматином. Через несколько лет Гейхмана рекомендовали на должность руководителя предприятия. Чтобы стать руководителем, нужно было вступить в партию. "Однако на собрании, - пишет Г. Ш. Гейхман, - против него выступил человек, считавшийся лучшим другом моего отца, некто Дмитриев, который, по рассказам моей мамы, постоянно клялся в любви и преданности моему отцу, говорил, что любит его больше, чем родного брата. Причиной выступления, вероятно, было то, что Дмитриев и сам метил в руководители. Он обвинил моего отца в подрыве колхозного строя, припомнив тех самых крестьян-мастеров, которые были привезены в Ленинград в самый разгар массовой коллективизации и страшного голода на Украине. Из кооператива отцу пришлось уволиться…" Среди фотографий на стенде Гейхманов - карточка с расплывчатыми силуэтами нескольких людей, под ними - чернильная подпись рукой Дмитриева: "1 майская Комисия. 1932 г. Фотолюбитель Дмитриев". (Так!) В 1938 г. Ш. М. Гейхмана арестовали. "При свидании он говорил маме, что его часто били, требуя признаний в несовершенных преступлениях. Однажды во время допроса он не выдержал и швырнул в следователя чернильницу. За это он был снова жестоко избит". "В тюрьме отец подружился с сокамерником Макарьянцем, который так ослаб, что не мог самостоятельно выходить на прогулку. Отец выносил его на своих плечах. Потом, уже на пути в лагерь, во время пеших этапов отец тащил Макарьянца на себе, иначе бы того пристрелили охранники. Макарьянц отсидел весь срок - 10 лет…" Приговор Ш. М. Гейхмана был - 5 лет лагерей. Жену - Басю Мейеровну Гейхман - отправили в ссылку, однако через несколько месяцев она сумела добиться возвращения в Ленинград - к сыну Грише и дочери Гене. "Вскоре патефон был продан вместе с первыми пластинками, среди которых была и самая любимая - "Москва майская" братьев Покрасс. С некоторых пор эта жизнерадостная песня у меня ассоциируется с самыми страшными событиями в нашей жизни". Во время войны Бася Мейеровна не имела права покинуть Ленинград: она работала на военном заводе, была бойцом противовоздушной обороны. Пережила блокаду, но лишилась правой руки. Среди других фотографий на стенде Гейхманов была фотография Баси Мейеровны с доски почета: "Лучшая браковщица завода". Это фото 1945 г., мужа - "врага народа" - уже не было на свете. Весной 1942 г. Гриша и Геня, находившиеся в эвакуации в интернате для ленинградских детей, получили от отца письмо: "Письмо было написано химическим карандашом на консервной обертке. Папа сообщал, что болен цингой и куриной слепотой и что без чеснока и лука он может не выжить. Естественно, что в то время мы никак помочь ему не могли. Мы написали письмо на имя начальника лагеря, потом написали следующее письмо, но ответа не получили. Спустя много лет мы узнали, что отца уже не было в живых - он умер 17 мая 1942 года, находясь в заключении в Усольлаге". Григорий Шулимович хранит карандашный портрет отца, сделанный неизвестным художником в лагере на почтовой карточке. На обороте - надпись: "На память любящим Басюте, Генюсе, Гриньке. 21/V 41. Шура". Рисунок выцвел от времени, но все же видно: у того, кто позировал лагерному художнику, доброе, красивое, человеческое лицо.     Марианна Васильевна Баньковская передала для выставки материалы из архива своего отца - создателя новой школы отечественного китаеведения Василия Михайловича Алексеева. Из 90 сотрудников Ленинградского восточного института в сталинские годы было репрессировано 40. Сам Алексеев не был арестован, но в 1938 г. подвергался травле, в "Правде" выходили статьи под названием "Лжеученый в звании советского академика". Арестованы были лучшие ученики Алексеева: Н. А. Невский (расстрелян), Ю. К. Щуцкий (расстрелян), Б. А. Васильев (расстрелян), А. А. Штукин, Н. С. Мельников (расстрелян), В. М. Штейн, В. А. Вельгус. "Мороз по коже при мысли о судьбе Штейна и многих. Что в сравнении с этим смерть", - записал в дневнике В. М. Алексеев, пронесший верность своим ученикам через самые страшные годы. М. В. Баньковская посвятила свою жизнь наследию отца и сохранению памяти о его учениках, о которых рассказывает в своих публикациях. (См., например: М. В. Баньковская. Семь ярких вспышек // Петербургское востоковедение. Вып. 4. СПб, 1993.)     Одним из любимых учеников Алексеева был Юлиан Константинович Щуцкий (1897-1938), китаист, поэт, художник, музыкант, один из подлинных представителей культуры Серебряного века. Был влюблен в Л. А. Дельмас и считал, что обязан ей пониманием поэзии. Был знаком с Блоком. У внучки Щуцкого Ю. Б. Волосюк сохранилась книга с надписью: "Юлиану Константиновичу Щуцкому на память об авторе. Александр Блок. 26 июня 1920 (неожиданная встреча у ворот)". (Александр Блок. Стихотворения. Книга третья (1905-1914). М., 1916.) Встреча произошла у ворот дома Дельмас. Сестра Щуцкого Г. К. Щуцкая вспоминала: "Было это в сумерках уходивших уже белых ночей, когда они оба оказались у ворот дома Л. А. Они чуть не столкнулись, извинились, рассмеялись, потом разговорились и так увлеклись, что не заметили, как взошла заря. А потом разошлись по домам". В переводческой студии издательства "Всемирная литература" Щуцкий и его друг китаист Васильев сидели на занятиях Алексеева рядом с Гумилевым. М. В. Баньковская передала музею на постоянное хранение листок с пародиями Щуцкого на стихи Н. Гумилева, А. Ахматовой, К. Бальмонта, И. Северянина, с которыми он был знаком лично, на стихи В. Маяковского (?), Д. Бедного. Пародии стилизованы под переводы из китайского поэта. Стихотворение Щуцкого 1920 г. содержит понимание событий, близкое тому, которое было свойственно М. Волошину: Застонали филины да совы, По точилу заскребли ножи… …Времена Емельки Пугачева! Кровь… Разбой… Кощунства… Грабежи. Злоба, как повернутые реки, Затопила души и умы… В бурой пене гибнут человеки… Складывают дьяволу псалмы…     Около 1924 г. Волошин в доме Щуцких читал свою "Россию". Елизавета Ивановна Васильева (в девичестве Дмитриева, псевдоним - Черубина де Габриак) писала Волошину в письме от 3 февраля 1923 г.: "Ты прав, в мою жизнь вошла любовь… Он гораздо моложе меня и мне хочется оберечь его жизнь. Он антропософ и китаевед. В его руках и музыка, и стихи, и живопись. У него совсем такие волосы, как у тебя. И лицом он часто похож. Зовут его Юлиан - тоже близко. Он очень, очень любит твои стихи и (через меня) - тебя".     Общение со Щуцким помогло Васильевой преодолеть трагедию Черубины де Габриак - небытие поэтессы после короткого периода славы. В 1927 г. за антропософскую деятельность Елизавета Ивановна была выслана в Ташкент, где ее навестил Щуцкий. В Ташкенте Васильева написала свой последний цикл стихов - "Домик под грушевым деревом". "Грушевое дерево существует, оно вросло в террасу флигелька, где я живу. Это дало повод Ю<лиану> назвать меня по китайскому обычаю Ли Сян-цзы - философ из домика под грушевым деревом", - писала она в письме Е. Я. Архиппову. А в предисловии к стихам: "Поэт сказал: "Всякая вещь, исторгнутая из состояния покоя, звучит". И голос Ли Сян Цзы тоже зазвучал. Вода течет сама собой, и человек сам творит свою судьбу: горечь изгнания обратилась в радость песни". Стихотворение Ли Сян-цзы "Журавль" перекликается с выполненной Щуцким в 20-е гг. гравюрой "Журавль" и, кажется, написано вслед Юлиану: Нет больше журавля! Он улетел за другом. Сомкнулось небо кругом, Под ним такая плоская земля… О, почему вернуться мне нельзя Туда, домой, куда ушел ты, А следом за тобой журавель желтый.     В 1928 г. Васильева умерла. В "Жизнеописании", составленном по просьбе В. М. Алексеева в 1935 г., Щуцкий пишет: "Трудно найти подходящие слова для того, чтобы высказать, как велико значение антропософии в моей жизни. Это незаслуженный подарок <…> Рудольфа Штейнера <…> Понять всю сложность его учения, понять то, что он сообщил о Христе, мне помогла и своими знаниями, и личным примером Е. И. Васильева"; "Несмотря на то, что прошли уже годы с ее смерти, она продолжает быть центром моего сознания как морально творческий идеал человека".     В 1937 г. Щуцкий был арестован, объявлен членом анархо-мистической террористической организации "Орден тамплиеров" и в феврале 1938 г. расстрелян.     В 1960 г. с двадцатилетним опозданием вышел его великий труд - "Китайская классическая "Книга перемен"" ("Ицзин"), перевод и комментарии.     Другую книгу древности - "Шицзин" ("Книгу Песен") перевел Алексей Александрович Штукин (1904-1963), около 17 лет проведший в лагерях и ссылках. В архиве Алексеева сохранилось 32 письма Штукина (150 страниц): переписка с Учителем помогла выстоять и завершить начатый еще до лагеря творческий подвиг. На выставке был представлен "Шицзин" с дарственной надписью переводчика. Дрожащий почерк объясняется тем, что Штукин продолжал свою работу и после нескольких инсультов, когда правая рука уже не действовала. Он писал левой рукой. Материалы о А. А. Штукине предоставили музею его дочь Наталия Алексеевна Маркова и внук Алексей Сергеевич. На выставке была принадлежавшая Штукину китайская игра в судьбу. Говорят, в нее играли все востоковеды, когда собирались вместе.     Среди тех, о ком рассказывала выставка, - люди знаменитые и безвестные, противники режима и его приверженцы. Символично, что в заключении побывал и автор текста знаменитой песни "Эх, хорошо в стране советской жить!" Владимир Георгиевич Лебедев-Шмидтгоф.     Выставка закрылась. Однако узнать о ее героях можно и сейчас, т.к. музей в сотрудничестве с фирмой "Март-мультимедиа" подготовил компьютерную программу "Реквием. Семейный альбом": в "альбомах" представлены фотографии, документы, вещи и подробно освещены судьбы почти всех участников выставки. С программой можно ознакомится в видеогостиной музея. Частично материал будет доступен и через Интернет. "Семейные альбомы" будут пополняться историями и после закрытия экспозиции.     Авторы проекта выставки - Т. С. Позднякова, Л.З. Артемова, О.Е. Рубинчик. Художники - Ксения Глотова и Мария Гадалова. Проект был осуществлен при финансовой поддержке Института "Открытое Общество. Фонд Содействия" (представительство в РФ).