Это очень личная книга. Такое утверждение может показаться странным — особенно когда держишь в руках том, без малого 450 страниц которого заняты "примечаниями и экскурсами", то есть справочным материалом. Однако таково не только впечатление читателя, но и мнение самого автора. В интервью радио "Свобода" на вопрос "Почему 60-е?" Тименчик ответил: "…Это время, в которое я жил и которое я помню, и в которое мне хотелось вернуться, и про которое, помимо всего прочего, я мог рассказать что-нибудь и о себе, и о своих друзьях, о своем поколении как о читателях Ахматовой <…> так получилось, что мне довелось после кончины Ахматовой знать очень многих ее близких друзей и дружить с ними по-человечески, бытовым образом"¹. Эта непосредственная связь со временем и близость того, о чем написана книга, безусловно, ощущается. Не случайно, выйдя из печати, сочинение продолжает развиваться и уже начало собирать вокруг себя такие живые отклики и дополнения, как рецензия протоиерея Михаила Ардова, написанная в форме открытого письма автору².

Безусловно, это книга и о себе самом, и о своих многолетних ахматовских штудиях — их плоды щедро рассыпаны по страницам. Тименчик дает развернутые или, напротив, беглые — но всегда очень тонкие и проницательные — комментарии к ахматовским стихам и отдельным строчкам. Чего стоят хотя бы отсылки к "Гамлету", "Ромео и Джульетте", "Макбету", "Цимбелину", спрятанные в строках и образах Ахматовой, когда, по словам исследователя, она "поверх голов современных ей читателей говорила с Шекспиром…" (с. 29). Или комментарий к финалу "Красотка очень молода…". Среди его источников Тименчик называет "простонародную питерскую алогическую речевую конструкцию "как и не я", "как и не вы" в значении "как и я", "как и вы"" (с. 604).

Очевидно стремление автора к объективности. "Обязанность исследователя, — как определяет сам Тименчик во вступлении, — выслушать обе стороны" (с. 8). Мнений почти в каждом случае приводится предостаточно, нередко и противоположных. И автор иногда даже, имея чем дополнить тот или иной комментарий, отказывается от сомнительного источника. Например: "Н. Л. Пичугина <…> пишущий эти строки немного знавал <…> Он был склонен к скоропалительным версиям, реальность оценивал крайне субъективно <…> и в качестве источника информации должен быть безоговорочно забракован" (с. 380).

О психологической сложности написания книги именно о 60-х (в отличие, скажем, от 1910-х) автор говорит так: "…Мы тут имеем дело со вчерашним — всего лишь! — днем, и приходится совмещать две во многом противоположные оптики — историка и современника" (с. 8). В самом деле, личное отношение к материалу сопротивляется объективности. Например, говоря о кинофильме "Дело Румянцева", Тименчик указывает: "соавтор сценария — Юрий Герман" (с. 20), но забывает сказать, чьим соавтором он был, то есть Иосиф Хейфиц не упоминается ни как один из сценаристов, ни как режиссер. Автору важен именно Герман, что явствует и из пространного комментария. Точно так же мы встретим упоминание об Иннокентии Смоктуновском, "которого А. А. представляла себе будущим исполнителем в фильме по ее сценарию о летчиках" (с. 279), но не найдем ни комментария, рассказывающего о неоконченном сценарии, ни имени Алексея Баталова — второго актера, в расчете на которого писался сценарий, кинообраз которого явно отразился в чертах одного из главных героев: "…Настоящий Игорь (Алеша Баталов) входит — нарядный, веселый, доверчивый, с полевыми цветами"³.

Не обходится и без некоторых упущенных (или опущенных?) версий. Так, домашнее имя Ахматовой — Акума — Тименчик трактует, имея в виду древнееврейский язык ("Акума — прозвище А. А., данное ей В. К. Шилейко, вероятно, от древнееврейского "акум" — язычник" — с. 304) и никак не ссылаясь на другое известное мнение, которое самой Ахматовой изложил Николай Пунин: "Сердце милое, когда я немного познакомился с японским языком, мне твое имя "Акума" стало казаться странным; думалось, оно должно иметь значение. Я спросил одного японца, не значит ли что-нибудь слово — Акума — он, весело улыбаясь, сказал: это значит злой демон, дьяволица, если принять женский род и наше понимание. Очевидно, Вольдемар знал смысл этого слова. Возможно, что где-нибудь на "его" Востоке именем этим обозначался какой-нибудь бог или дух, — но, во всяком случае, — злa. По-японски, как я потом выяснил, даже можно ругаться этим словом; вежливая брань, но все же брань <…> Так окрестил тебя Вольдемар Казимирович в отместку за твои речи"⁴. Все верно: Шилейко мог взять это имя со "своего" Востока, но для Пунина, который продолжал звать Ахматову Акумой, это имя скорее всего так и осталось японским.

Впрочем, и упущения, и возможность продолжения книги автор имеет в виду, определяя ее жанр: это и "не монография о ее (Ахматовой. — В. В.) произведениях определенного периода", пишет он, и "не попытка обзора советской литературы 1960-х" (с. 7). Это всего "несколько граф" синхронистической таблицы, по которой можно сверить "наши впечатления от произведений с сеткой протекавших одновременно событий" (с. 10). Это "разросшаяся вступительная глава к дробному и пристальному путеводителю по ахматовским записным книжкам" (с. 8). Скромность и сознательное преуменьшение своего труда? — И да, и нет. Судя по количеству только намеченных путей исследования, эта книга — как ни странно при таком объеме — только начало работы. Не случайно в уже упоминавшейся рецензии на книгу Тименчика протоиерей Михаил Ардов предлагает добавить еще несколько штрихов к описанию того или иного события. Несколько собственных воспоминаний он приводит именно в расчете на будущее расширенное переиздание.

Книга очень многоголоса. Мнения, воспоминания, письма читателей, рецензии, статьи, доклады, а также протоколы и агентурные донесения цитируются на каждой странице. Иногда даже задаешься вопросом: по каким материалам, сложившимся вокруг жизни поэта, проходит граница исследовательского интереса? и существует ли эта граница? Ясно, что не учесть факт допроса в НКВД невозможно; наверное, важно посмотреть и протокол. Но дальше, на мой взгляд, встает вопрос иного, не исследовательского, характера. Так, на допросе, куда Ахматова была вызвана в 1957 году, ее просили дать характеристики целому ряду советских писателей, что и пришлось сделать, сочиняя самые лапидарные формулировки (текст протокола приводится на с. 48–51). Оценка исследователя: "…протокол допроса А. А. стал обидно лаконичным для будущих биографов документом. По мнению самой А. А. — недостаточно лаконичным" (с. 56). Ахматова сожалела о некоторых лишних, с ее точки зрения, в этом протоколе словах, которых могла бы избежать так же, как и других, несказанных. Возникает вопрос: следует ли вообще принимать в качестве документального свидетельства о чем бы то ни было "вымученный" под следствием протокол, который, наверное, многого стоил поэту — именно чтобы не стать сколь-либо содержательным документом? Впрочем, думаю, не ошибусь, если скажу, что в словах об "обидной лаконичности" звучит здравая ирония автора книги: Тименчик — исследователь, которому свойственен ироничный взгляд. Он и необходим при приближении к такому ироничному и самоироничному человеку, как Анна Ахматова. Вот некоторые из подзаголовков, аннотирующих каждую главу: "Маугли", "Нефотогеничность", "Уродливые пристрастия студентов-филологов", "Они сейчас добрые", "Телепатические свидания", "Служение единорогу", "Ахматовой уколы", "Шпроты, апельсины, Страшный суд", "Отдельный Шилейко", "Телевизор под божницей и дружба-транзистор". Звучит интригующе? Могу уверить: внутри тоже очень интересно.

Излишне описывать стиль Тименчика, хорошо знакомый по его многочисленным работам. Скажу только, что в такой личной книге, как эта, авторские определения становятся, кажется, еще изобретательней: "нетактичная пиромания "Последней розы"" (с. 166), "отголоски речей земляка Льюиса Кэрролла" — об Исайе Берлине (с. 142), "упоминательные клавиши" — о повторяющихся, любимых ахматовских образах, "настоянное на чародействе цветаевское послание <…> нагадавшее ей "полночные дни"" (с. 200), "трехстворчатое "Ты" ее поздней лирики" (с. 276). Связи, прослеживающиеся между разными людьми и ситуациями, порой представляют мир, преображенным неким причудливым и парадоксальным авторским видением. Например, видение больничного бреда 1965 года ("она видела индийского Вишну-Джаггернаута" — с. 272) сопровождается комментарием, отсылающим к статье в "Голосе Москвы" 1914-го ("Когда-то его колесницей пугала ахматовскую героиню газетная рецензентка: "…она падает ниц перед божеством и ждет, как ждут благочестивые индусы, что священная колесница раздавит их"" — с. 724).

Уникальные, ранее не публиковавшиеся данные из зарубежных библиотек и фондов Фонтанного дома соседствуют в книге с уникальными же свидетельствами частной жизни семьи: "Кошек Мишку и Стрелку можно видеть на фотопортрете А.Г. Каминской 1951 года в кн.: Пунин Н. Н. Мир светел любовью <…> Они похоронены в Комарове у восточной стены в зарослях малины и бузины" (с. 517). Комментарий об ахматовских домашних питомцах отсылает и к реалии, памятной по ее комаровскому стихотворению 1961 года: "А еще у восточной стены, / В зарослях крепкой малины, / Темная, свежая ветвь бузины…" Словом, информация, представленная в книге, столь разнообразна, что, думается, каждый читатель найдет здесь для себя новые и неожиданные сведения.

Чем ближе к окончанию, тем тише становятся голоса, наполняющие книгу; кажется, и гул времени затихает. Приближаясь к сакральному, перестает говорить и сам автор. Он только демонстрирует несколькими штрихами свое глубокое понимание поэта: "Дневниковые записи стали удлиняться — как теперь кажется наблюдателю по сю сторону Леты, — этим заклиная жизнь продлиться" (с. 275), — и удаляется. Кончина Ахматовой в этой книге не обрастает комментариями из многочисленных и хорошо известных воспоминаний о ней. Она обозначена записью в ее дневнике: "Большой пустой дом" — и свидетельством санаторного врача. Больше ничего и не надо. Огромное уважение и тишина.