Анна Ахматова "Ты выдумал меня..." - В.Н. Топоров "Поэма без героя" в ритуальном аспекте"

У Ахматовой был дар ритуального жеста и слова, точнее - искусство делать их ритуальными. Мандельштам первым и достаточно рано заметил, что "в последних стихах А. произошел перелои к гиератической важности, религиозной простоте и торжественности". О "ритуальности" А. можно говорить и в несколько ином, более прямом смысле этого слова. Уже в "Anno Domini" поэт выступает не только как свидетель происходящего, описывающий страшный Год Господень, но и как тот, кто оплакивает и поминает погибших, т.е. как руководитель этой части обряда. Еще очевиднее это проявляется в случае "Реквиема". Стихи его, слагаемые, запоминаемые, произносимые шепотом или про себя не потом и даже не просто по горячим следам, а синхронно, постоянно, в течение ряда лет, само слагание этих стихов есть не только факт истории и литературы, но поминальный обряд в строгом смысле слова - по всем жертвам: по своим, по друзьям и знакомым, по тем, чьи известны, и по тем, "их же имена сам веси". Хотелось бы всех поименно назвать, / Да отняли список и негде узнать. Но цель поминального обряда не только в том, чтобы помнить, но и в том, чтобы дать ушедшим новую жизнь, восстанавливая тем самым истончающуюся материю истории. Но такова в сущности функция всякого ритуала - в кризисный, гибелью грозящий час восстановить утрачиваемое status quo, вернуть угрожаемую жизнь к порядку истории, к времени в его органических и плодотворных связях. Подлинный ритуал восстанавливает не только время, но и всех, кто участвует в нем и, в частности, совершает его. Но "Поэма без героя" дает основания говорить не просто о ее перекличках с ритуалом, ее ритуальных корнях, но и о том, что в определенном аспекте (никак не отменяющем, но, напротив, обогащающем другие) она сама ритуал, и не просто один из ритуалов, но главный, ставящий перед собою максимальные цели, охватывающий всех, соборный по условию. О том, что "Поэма" совокупное, "хоровое" творчество, дело многих (потенциально - миллионов [А за нами таких миллионы] или даже точнее - двухсот миллионов, которые, по словам А., должны прочитать "Один день Ивана Денисовича"), говорила сама А.: "Странная вещь […] Очень странная. Всегда я свои стихи писала сама. А вот "Поэму" иначе. Я всю ее написала хором, вместе с другими, как по подсказке", и в другом месте - "Мне казалось, что мы пишем ее все вместе". Под стать этому и задание - найти, произнести Победившее смерть слово, т.е. выполнить задачу, которую ставит перед собой главный, универсальный ритуал любой традиции. Такой ритуал совершается всегда в ситуации последнего кризиса, на пороге бездны, когда никаких естественных средств к спасению уже нет. То же и в "Поэме": чем ближе подходит она к пику "исторического", тем отчетливее обозначает она его пределы и тем настоятельнее ведет она за эти пределы, в сферу "сверх-исторического", о которой некогда было сказано - "Времени больше не будет". "Поэма" именно о такой ситуации, и близость свершения сроков - ее лейтмотив (как и в каждом ритуале), воспроизводимый постоянно: Не последние ль близки сроки…; До смешного близка развязка...; Пятым актом из Летнего Сада / Пахнет... "Ощущение Канунов, Сочельников - ось, на которой вращается вся вещь…", - писала А., но именно это чувство является определяющим и для главного годового ритуала в архаичных традициях. "Опустошение истории, изживание времени в таких ритуалах приурочено к стыку Старого и Нового года, когда разрушается состав "года" и его организация, всё приходит в расстройство, энтропические тенденции резко возрастают, начинается всеобщее смешение, утрачивается способность к различению, распознаванию, идентификации (маскарад, карнавал символизируют это состояние, ср. также Сатурналии - при том, что Сатурн - "пожиратель" и "восстановитель времени"), мир-"год", мир-благо уже у края бездны. Задача ритуала - спасти этот мир-"год", восстановить его целостность и его время. Необходимые условии и средства - воспроизведение "первособытия", акта творения, того, что было "в начале". Для этого нужен царь-жрец, который в центре мира, где проходит axis mundi и стоит мировое древо, совершает жертвоприношение, то убиение-умирание, которое обеспечивает новую, усиленную жизнь, возвращение от хаоса к космосу. В центре словесной части ритуала - серия вопросов, задаваемых жрецом-поэтом в связи с основными элементами космоса, и ответов. В этом вопросо-ответном диалоге, часто не отделимом от загадок и гаданий, формируется сценарий ритуала и складывается форма его описания. И то и другое носит драматургический характер, но приходит к благому концу именно в силу связи с "прецедентом", с повторением его здесь и теперь. Эта драма, совершающаяся в ритуале, может отражаться и в мифе. Существенно, что сама А. называла "Поэму" версией "Петербургского мифа". Миф "Поэмы" и сама ее мифологичность, здесь не рассматриваемая, существенны как в связи с мифо-ритуальным целым, так и в связи с соотношением мифа-слова и ритуала-дела, дискретно-расчлененного и непрерывно-смешанного, "событийного" и "категориального", исторически-персонажного и архетипически-функционального.
"Поэма", действительно, обнаруживает в себе бесспорные черты ритуала - и как самодовлеющий, независимый от чего-либо много текст, и как некое событие, внелитературное деяние автора. "Ритуал" начинается перед самым Новым годом, на исходе Старого, т.е. на пороге. Таким образом, "Поэма" оказывается как бы "годовым" ритуалом, и, как всякий такой ритуал, она начинается с воспоминания о прошлом, которое может быть понято как "первособытие", воспроизводимое на том же временном стыке из года в год ("поэма перерастает в мои воспоминания, кот[орые] по крайней мере один раз в год [часто в декабре] требуют, чтобы я с ними что-нибудь сделала. Это бунт вещей / Это сам Кощей / На расписанный сел сундук"). Тема временного порога маркирована в "Поэме" и возникает в ней не раз. Но для этого переходного ритуала собран не просто двойной порог времени (Старого и Нового года), но и временной центр несравненно более широкого отрезка, "жизни после конца" - сороковой год, о символике которого см. выше. В этот год в новогоднем ритуале воспроизводится в качестве некоего "прецедента" тринадцатый год. Сороковой год - последний, роковой порог, потому что у этого года, как и эпохи, этим годом кончающейся, уже иссякли мира силы, / Всё было в трауре, всё никло от невзгод, / И были свежи лишь могилы. Об этом иссякновении сил - и в "Поэме". "Бунт вещей", анархия, хаос (В грозном хаосе давних дней) продолжаются и на уровне стихий, вовлекающих в себя всё вокруг. Метель, вьюга, ветер, бездорожье, сугробы, гул, пляска во всей ее дисгармонии, валящиеся с мостов кареты, полукраденое добро, певчие птицы вне клетки, пьяный моряк, страшное дымное лицо Демона, безмерная тревога - всё это знаки рокового смешения, хаотизирующегося мира и жизни. Содомские Лоты, как и ряженые вообще и сам маскарад - из числа персонифицированных образов этой стихии беспорядка, снятия запретов, упразднения нравственных норм, гибели (Владыка Мрака).
Автор, подобно жрецу, совершающему ритуал, умеет правильно выбрать не только время и его состояние-содержание, но и место ритуала, тот центр в пространстве, который чреват катастрофой, но вместе с тем тот единственный локус, где она может быть предельна. Петербург как законный представитель России, ее мук, горя, но и славы выбран с окончательной точностью. В самом Петербурге центральный локус - Фонтанный Дом - и не столько в силу богатых исторических ассоциаций, сколько потому, что это - место поэта, священное как "дом поэта", его жилище. Образ поэта, его голос отмечают этот пространственный центр. Сюда к автору в новогодний вечер среди ряженых приходит Поэт - ровесник Мамврийского дуба, / Вековой собеседник луны, автор "железных законов", собственно - царь-первосвященник, первожрец (образ Мамврийского дуба отсылает к теме жреца, жречества и жертвы, ср. Бытие 13, 18, а мелькнувшая чуть далее тень Давида, царя-поэта-жреца, подтверждает именно эти функции, возлагаемые на себя поэтом). Аналогия между таким Поэтом и жрецом, руководителем архаичного "годового" ритуала стучится в дверь. И тот и другой действуют в одинаковой пространственно-временной рамке, и их задача единая, - вернувшись памятью к прошлому, к тому, что ушло, и к тем, кого уже с нами нет, восстановить новое время, новое благо, новый мир и тем самым искупить прошлые грехи, "покрыть" прежние утраты. Но чтобы выполнить свою задачу, жрец должен быть экстерриториален и "экс-темпорален" - не только здесь, на земле, и сейчас, во время ритуала, но и там, в царстве смерти, и тогда, в прошлом. Руководитель ритуала двоится почти так же, как двоится "Поэма" и всё в ней находящееся: он и жрец и жертва - и попеременно и в одно и то же время; он умирает и возрождается; как жрец он - "производитель" смерти, но как жертва он - восстановитель новой жизни и жизненной силы. Но - таков и ты, поэт, спускающийся в преисподнюю, чтобы найти слово жизни. Внимание А. к этому мотиву, к опытному знанию начал и концов известно. Обычно не замечают такого же двоения жизни и смерти в "Поэме". "Новогодняя баллада" - ранний опыт в этом роде и, конечно, предшественница "Поэмы" в этом мотиве. Она своего рода "разговоры в царстве мертвых". Все участники новогодней встречи - там, все они покойники, и только она, поэт - здесь и жива, более того, в ее песнях живут и те, кто умер; это - единственная форма их "жизни после конца". В "Поэме" ситуация та же, но она инвертирована: не поэт должен прийти к мертвецам, но они приходят к нему, и разговор происходит не в царстве мертвых, а здесь, на земле, в Белом зале Фонтанного Дома. Но тени 13-го года не единственные мертвецы "Поэмы", посвященной памяти первых ее слушателей, погибших во время осады. "Их голоса я слышу и вспоминаю их, когда читаю поэму вслух, и этот тайный хор стал для меня навсегда оправданием этой вещи".
То, чего мог достичь человек в "годовом" ритуале и что он мог потерять при неудаче, имело такую высокую цену и от ритуала зависело столь многое, что вести его мог только тот, кто был носителем высшей жизненной силы, обладатель высшей власти, харизматической и священной. Таким бил царь ИЛИ правитель (как в Двуречье), основная и исходная функция которого состояла в совершении ритуала "смены" времени. Только он мог успешно возродить время, которого становилось поистине царским (вне текста "Поэмы" автор выступает как ведущий ритуал-поминание, ритуал-панихиду; "царские" же сигнатуры, инсигнии А. исключительно богемы и разнообразны, начиная с поэмы "У самого моря"). Оно, по выражению исследователя, "как бы окрашивалось личностью царя", было его силой (иногда предполагают, что в Вавилоне формальное начало правления специально приурочивалось к новогодний ритуалам). Вместе с выбором жребия на пороге Нового года совершались и гадания. В этой связи особое внимание должно быть уделено акиту, ритуальному церемониалу встречи Нового года в Вавилоне, в состав которого входил т. наз. загмук - "праздник Судеб", когда делались предсказания на каждый из последующих 12 месяцев года. Сами эти предсказания приравнивались к созданию месяцев, к предопределению каждому из них "своей" семантики (ср. выше об этом в связи с А.). Но во время этого праздника решалась и судьба каждого дня года, а сам праздник, "овладевавший временем", становился тем самым еще одним образом творения. Это обращение к вавилонскому акиту и особенно загмуку в связи с А. имеет особый смысл. В январе 1940 г. мотив вынимания жребия сопрягается с Новым годом (С Новым Годом! С новым горем! […] И какой он жребий вынул / Тем, кого застенок минул?). В некоторой "реконструкционной" перспективе можно представить себе и вынимание "месячных" жребиев (как это делалось во время загмука) - "роковых" мартовских, апрельских, августовских (см. выше). Сходный ритуал "Судеб" можно открыть и в "Поэме". Центр его - третье посвящение с подзаголовком Le jour des rois, отсылающим к кануну Крещения (как и эпиграф из Жуковского Раз в Крещенский вечерок...), когда происходят гадания "годового" масштаба. В этом посвящении - предсказание, и неё оно - о будущем, в будущем времени, о Госте из будущего, хотя стихия провиденциального и пророческого в "Поэме" шире. Все эти предчувствия, предвидения, пророчества сводятся как в "книгу Судеб", в гороскоп - Выходи ко мне смело навстречу - / Гороскоп твой давно готов.
Но есть еще одно основание вспомнить в связи с "Поэмой" новогодний ритуал акиту. Пока длилась эта 12-дневная церемония, в храме Мардука совершалось торжественное произнесение ключевого текста о сотворении мира "Энума элиш" - о поединке Мардука с Тиамат и его победе, что дублировалось сценарием поединка двух враждебных групп, воспроизводившимся на стыке Старого года с Новым. Акт творения завершался ономатетическим творением, спасавшим сущее от забвения. Поминальной обряд то же есть называние по именам, и именно такую задачу ставит перед собой поэт ([…] крикнуть на весь мир все ваши имена). "Поэма", где никаких имен (кроме имен-масок, имен-литературных образов, имен-фантомов) не названо, как это ни парадоксально тоже посвящена нахождению имен в хаотическом смешении маскарадного вихря, отделению их от псевдо-имен, выражению их в новом коде, поминанию как памяти во времени. И имена, которые предстоит найти и разгадать читателю, подлинны. Они названы, значит, они существуют, то же, что остается "без лица и названья", мнимо, лишено онтологичности и, следовательно, истинности-подлинности (ср. о 50 именах Мардука). Тема имени, наречения им, памяти-воспоминания, царственного слова объединяет "Поэму" с "Энума элиш" (связь эта не была случайной и легко подтверждается и биографически [В.К. Шилейко и его перевод "Энума элиш" и т.п.] и текстологически) тем более, что ташкентская "попутчица" поэмы - пьеса того же названия, "Энума элиш", о которой есть и прозаические записи А. Тема суда над героиней в третьей части, берущая свое начало в "Эпилоге" вавилонской поэмы творения (табл. VII, стих 156), находит свое завершение в "Поэме" - темы греха, вины, покаяния, искупления, совести. Искупление греха, вины означает восстановление совести и относится к числу "креативных" задач, решаемых как архаичным ритуалом (хотя бы и в зачаточной форме), так и "Поэмой"-ритуалом, вольно или невольно, шаг за шагом воспроизводящей структуру и смысл своего праобраза, жанрового первоисточника. Тема же совести как сознания своего греха и своей вины и ее парадокса (время искупает грехи и вину, а вечность - никогда) снова отсылает к "годовому" ритуалу и парадоксальному сочетанию в нем временного, исторического и вечного, сверх-исторического.