Эпизод, рассказанный Лидией Сергеевной Эйдус, относится ко времени пребывания Ахматовой в Ташкенте (ноябрь 1941 - май 1944). Из Ленинграда, где уже ели собак и кошек¹, Ахматову и Зощенко "эвакуирует государство"². В блокадном городе остались многие дорогие Ахматовой люди, в том числе - близкий друг В. Г. Гаршин. Сын Ахматовой Л. Н. Гумилев находился в лагере, затем на фронте. В Ташкенте Ахматова много болела, несколько раз была на грани смерти. И все-таки ташкентский период можно считать почти счастливым: это передышка между концом 1930-х гг. и постановлением ЦК ВКП(б), в августе 1946 г. вычеркнувшим Ахматову и Зощенко из советской литературы. В 1940 г. после пятнадцатилетнего перерыва вновь начинают публиковаться ее стихи. Военная лирика Ахматовой известна всей стране, в газете "Правда" напечатано стихотворение "Мужество". В Ташкенте, где в годы войны собралась творческая элита Москвы и Ленинграда³, возникает "культ Ахматовой", ей поклоняются даже те, кто прежде предпочел бы с ней не общаться. Долгое время она живет в восьмиметровой комнате - бывшей кассе со специальным окошком, в здании, где прежде располагалось Управление по делам искусств, а теперь поселили московских писателей (ул. Карла Маркса, д. 7). По словам Е. Я. Хазина, "Вокруг нее целый двор изящных дам. Внешне все относительно благополучно"⁴. Сама Ахматова, правда, говорит об общежитии писателей как о "лепрозории"⁵, имея в виду "эмигрантскую" атмосферу, в которой процветают сплетни, зависть, склоки и т. д. И все-таки "двор" существенно облегчал ей жизнь: "…все порядочные люди радостно служат ей - моют, топят, стряпают, носят воду, дарят папиросы, спички, дрова - и Волькенштейны, и Хазины, и Штоки (и даже непорядочные Городецкие)", - писала в ташкентском дневнике Л. К. Чуковская⁶. Были у Ахматовой в Ташкенте и близкие друзья: Л. К. Чуковская (с которой, правда, именно здесь произошел разрыв на долгие годы), Н. Я. Мандельштам, Ф. Г. Раневская, Е. С. Булгакова, А. Ф. и Г. Л. Козловские и др. В Ташкенте Ахматова работала над "Поэмой без героя", циклами стихов "Ветер войны", "Луна в зените", "Смерть", "Новоселье" и др.

Здесь была написана и драма "Энума элиш" (в переводе с древневавилонского "Когда вверху"). О ее происхождении говорят поздние записи Ахматовой. "Кстати о бреде. Во время тифа (в Ташкенте, в 1942 году) круглоголовый человек без лица сел на стул около моей кровати и рассказал мне все, что случится со мной, когда я вернусь в Ленинград. Запись его рассказа я сожгла вместе со всей остальной прозой того времени…"⁷ "Когда после брюшного тифа в Ташкенте в конце 1942 г. я вышла из больницы, все почему-то стало мне казаться родом драматического действия, и я написала "Энума элиш""⁸. Эту драму Ахматова впоследствии сожгла, опасаясь обысков. Судить о ней можно по наброскам 1960-х гг., когда Ахматова пыталась ее восстановить (иногда под названием "Пролог, или Сон во сне"), а также по сохранившимся рассказам о ней. Так, Н. Я. Мандельштам писала: "Первый "Пролог" был острым и хищным смысловым сочинением. <...> чудесным образом предвещал всю кутерьму, вызванную ждановским постановлением. (Для нас, кстати, все это было не новостью - ничего другого мы вообще не видели; а вот для Зощенко это оказалось и неожиданностью, и ударом). На сцене большой стол, за которым расселся литературный суд. Со всех сторон сбегаются писатели. У одного в руках пакет, из которого торчит рыбий хвост, у другого такой же пакет, но с рыбьей головой. <...> Героиню судят, и весь смысл в том, что ей предъявляют обвинения, которых она не понимает и не может понять, а суд и зрители сердятся, что она отвечает невпопад. Для них эти обвинения вполне ясны и нормальны. <...> Героиня в ночной рубашке иногда лепечет полубезумные стихи. Ей даже не страшно. Это уже не страх, а глубокое сознание, что человек попал в мир нежити и нелюди. <...> Первые слушатели сравнивали эту пьесу с гоголевским "театральным разъездом" и с Сухово-Кобылиным. Могли бы сравнить ее и с Кафкой, но тогда его еще не знали"⁹.

С творчеством Франца Кафки Ахматова познакомилась не позднее 1959 г., когда Ю. Г. Оксман записал с ее слов: "Самое сильное ее впечатление за последние годы - чтение Кафки. Она его прочла по-английски - один томик. Пробовала по-немецки - трудно"¹⁰. В 1960-е гг. Ахматова с В. С. Муравьевым "разбирали по-немецки" сборник рассказов Кафки; "она понимала то, чего тогда у нас не понимал почти никто: какой это замечательный, великий и необходимый писатель¹¹. Н. А. Роскина вспоминала слова Ахматовой о романе Кафки "Процесс": "У меня было такое чувство, словно кто-то схватил меня за руку и потащил в мои самые страшные сны"¹². Так что, когда Ахматова в 1960-е гг. восстанавливала, а по сути, заново писала свою пьесу, перед ее глазами вставал не только суд над героиней Х (Икс), но и суд над персонажем романа Кафки Йозефом К.

"Некто (очень громко, читает). Г-ка Х привлекается к ответственности, согласно статье Уголовного кодекса… пункт… по обвинению в убийстве…

Х (перебивает). Кого?

- При мне хвалила Джойса.

- Некоторые думают, что заброшена к нам неприятелем и спустилась на парашюте…

- Я сам видел, как что-то летело с неба…

- Торговала на Алайском рынке паспортами…

- Перебегала границу… Переплыла реку Пяндж…

- Украла подводную лодку…

Красавица. Увела у меня трех мужей.

<...> Она это Зайченко и Ахметову сманила. Все показать можем"¹³.

В 1960 г. Ахматова написала стихотворение "Подражание Кафке":

"Чудесным образом" (говоря словами Н. Я. Мандельштам) события ахматовской пьесы и романа Кафки перекликаются с событиями жизни Л. С. Эйдус и ее близких. Событиями, которые не имеют прямого отношения к рассказу Л. С. Эйдус об Ахматовой, но интересны сами по себе. Кроме того, это приметы времени, штрихи истории.

Лидия Сергеевна Эйдус (урожд. Трофименко) - математик, художник¹⁴.

Родилась в 1926 г. в Москве. В 1952 г. окончила Математико-механический факультет Ленинградского университета. Преподавала математику в Ленинградском институте авиаприборостроения, затем - в Ленинградском технологическом институте целлюлозно-бумажной промышленности.

Изобразительному искусству училась неофициально, у скульпторов и рисовальщиков М. А. Вайнмана и М. М. Харламовой. В 1972 г. стала посещать занятия в художественной студии Дома ученых, которой тогда руководил Л. И. Вайшля. Участвовала в выставках ленинградских изостудий и самодеятельных художников. В 1977 г. должна была состояться первая персональная выставка Л. С. Эйдус в Доме ученых, однако она была запрещена парткомом как не соответствующая названию "Ленинград и ленинградцы" ("Причем тут чердачный кот? Почему четыре портрета бабушки? Почему на таком-то портрете разные глаза?"). По инициативе искусствоведа И. Л. Гусакова выставку перенесли в Дом народного творчества на ул. Рубинштейна, 13, где также была сделана попытка ее закрыть (Л. С. Эйдус "рисует помойки Ленинграда и одних стариков" - евреев). Однако выставку все же удалось отстоять.

В1980 г. Л. С. Эйдус с мужем Даниилом Менделевичем (Михайловичем) Эйдусом вынуждены были эмигрировать. Профессор математики Д. М. Эйдус потерял работу в результате организованной против него антисемитской кампании: "В 1980 г. старший сын мужа решил с семьей уехать. Муж дал ему разрешение. И тут-то начались совершенно безобразные вещи в ЛИАПе. <...> Была создана смехотворная комиссия. Его обвиняли в том, что уже два человека уехали с его кафедры, что он даже комсомольцем не был, что он посетил только два занятия в Университете марксизма-ленинизма…"

Последующие персональные выставки Л. С. Эйдус проходили уже в Израиле. Л. С. Эйдус занимается цветной линогравюрой, а также (после окончания в Израиле курсов ткачества) изготовлением гобеленов.

В 2002 г. в Еврейском общинном центре Санкт-Петербурга состоялась выставка живописи, графики и гобеленов Лидии Эйдус.

В 2001 г. в Иерусалиме, в издательстве "Филобиблон", с иллюстрациями Лидии Эйдус вышел роман Франца Кафки "Процесс" (пер. с нем. Р. Райт-Ковалевой). В 2003 г. в Иерусалиме вышла книга: Лидия Эйдус. Иллюстрации к рассказам и романам Ф. Кафки "Процесс" и "Замок" (издание автора).

Роман "Процесс" с иллюстрациями Л. С. Эйдус был подарен Музею Анны Ахматовой в Фонтанном Доме другом Лидии Сергеевны, литературоведом Б. Я. Фрезинским. Узнав об этом, Л. С. Эйдус в письме Б. Я. Фрезинскому (написанном в конце 2001 или начале 2002 г.) рассказала о своей встрече с Анной Ахматовой. Письмо было любезно передано Б. Я. Фрезинским в музей. Фрагмент письма публикуется с разрешения Л. С. Эйдус.

…А Вы знаете, я ведь была знакома с ней мимолетно. Всегда помню эту историю и люблю ее повторять. В эвакуацию попала в Ташкент вместе с мамой и бабушкой, т. к. там служил мой отец. Он занимал большой военный пост - командующий Среднеазиатского военного округа¹⁵. Не знаю, говорят ли Вам о чем-то эти чины. Жить мне пришлось с ним, с его семьей, так он попросил меня перед отъездом в действующую армию¹⁶. Жена его была вполне образован<ным> человеком. Она в свое время окончила Литературный институт в Москве и сохранила литературные связи. Дом был большой и пышный по тем временам, с большим садом и пр. Конечно, не свой, казенный. Сажали предыдущего и посылали следующего генерала в те же хоромы.

В ту пору, когда отец был на фронте, жизнь в Ташкенте была очень театральная и литературная, мачеха моя расцвела, завела и возобновила знакомства своей юности и устроила что-то вроде салона, насколько она это сумела. В ту пору под редакцией А. Н. Тихонова вышла маленькая, карманная книжка стихов Ахматовой¹⁷. Это была моя первая встреча с ней. Откуда было знать о ней моему поколению, если дома не было ее книг? <...> Я книжку эту выучила наизусть. Моя мачеха кое-что рассказала мне об Ахматовой. В основном это были охи и ахи: ах, она была такая красивая; ах, у нее была такая фигура и т. п. Однажды она заявила, что непременно через Тихонова пригласит Ахматову в дом. Не думаю, чтобы та была польщена - генеральский дом, светский генеральский дом¹⁸. А Анна Ахматова живет в нищете вместе со вдовой Мандельштама¹⁹. Мы не знали о том, как она живет.

В конце концов моя Ирина Дмитриевна добилась ее согласия, но условие Ахматовой было такое: присутствие молодежи на этом вечере²⁰. В молодежь вошли я да моя двенадцатилетняя двоюродная сестра. Пришлось пригласить какую-то подругу, жену одного генерала (Ефимова или Ефремова, я не помню), с сыном лет четырнадцати, которому было трудно высидеть этот вечер, да еще одну даму с дочерью - студенткой консерватории Динарой Карыниязовой. Нас посадили за отдельный столик на расстоянии метров пятнадцати от главного, на огромной веранде. Еще было, кроме названных, не более четырех человек.

Но всему этому сидению предшествовала история, которую я так полюбила рассказывать. Когда к дому подъехала машина и некую пыльную старушку (так я восприняла Анну Ахматову в свои шестнадцать лет)²¹ стали с почетом и поклонами высаживать из машины (я никого не помню, кроме Тихонова и Эфроса²². Какого Эфроса, понятия я тогда не имела), я, полуголая девчонка, бросилась через весь дом и сад во флигель, где жили тетушки из Москвы и мать отца, чтобы сообщить эту новость. Почему-то мачеха предложила гостям погулять в саду, хотя уже смеркалось, и когда я выскочила из флигеля, то услышала почти рядом голоса. В таком виде, как я была, показаться было нельзя, и я застыла за щитом из виноградных лоз. Женский голос меня поразил - "пыльная старушка" говорила, как знатная особа, с необычайно приятными интонациями. А мужчина, очевидно, Эфрос, ворковал: "Я Вас видел в 1914 (?) году на благотворительном вечере у графини Орловой (?)"²³. (Знаки вопроса означают, что я не очень помню эти факты.) У меня просто сердце оборвалось: он ее видел 30 лет назад? Как это возможно понять подростку? Голос был влюбленного человека. Ахматова помедлила с ответом, быть может, вспоминая, и, к полной моей неожиданности, сказала: "Да, я была тогда в черном бархатном платье с большим кружевным воротником". Очень величественно в своем ситце и тряпичных босоножках она проследовала на веранду²⁴, что дало мне возможность вернуться в дом, одеться и предстать перед обществом приличной барышней.

А дальше ничего интересного. Я считала, что нельзя было нас, как пятилетних детей, сажать вдали, дулась. Когда Ахматову стали просить почитать стихи, она вдруг велела: "Пусть молодежь скажет, что прочесть". Хорошенький экзамен! Недоросль четырнадцатилетний - генеральский сын, моя еще очень незрелая сестренка, Динара Карыниязова - дочь президента Ташкентской Академии наук (понятия ни о какой Ахматовой не имела) да я. Надо было выходить на бой, и я детским и очень писклявым голосом, заикаясь, сказала: "Двадцать первое. Ночь. Понедельник…" или же "Мне от бабушки-татарки…"" При этом я встала, как на уроке, дрожала, как осиновый лист. О дальнейшем писать не буду, ничего интересного²⁵.

Много раз, особенно, когда сына ее арестовали, я пыталась напомнить ей о себе; даже позже, когда видела ее гуляющей в Комарове, но не хватило храбрости, о чем я долго потом сожалела.

И вот Вы со своим сообщением о Музее Ахматовой и о Кафке. Более чем через полвека я каким-то боком оказываюсь в ее доме. <...>

Кстати, не знаете ли Вы, когда Анна Ахматова прочла Кафку? При его жизни кое-что было издано. Это до 1924 г.

15. "Об отце. Сергей Георгиевич Трофименко (1899-1953). Всю жизнь он был военным. Войну кончил в звании генерал-полковника. Был Героем Советского Союза.

После войны некоторое время командовал Белорусским военным округом, когда Сталин сослал на Урал в маленький военный округ предыдущего командующего - маршала Тимошенко, за то, что Тимошенко без разрешения Москвы уехал (улетел) на один день навестить дочь после ее родов. А ведь дочь была в то время женой Василия Сталина. Думаю, что это интересный штрих. С. М. Михоэлс подружился с отцом после войны. Его убили в Минске в то время, когда отец работал там. Кстати, дочь Михоэлса в своей книжке, изданной в Иерусалиме, весьма неверно ("со слов дочери генерала Трофименко") написала об этом.

Последняя должность отца - командующий Северо-Кавказским военным округом. Потом он долго лежал в госпитале в Москве.