Н.А. Бердяев, комментируя постановление о журналах "Звезда" и "Ленинград", писал в статье "О творческой свободе и фабрикации душ", опубликованной в 1946 г. в парижской прессе: "История не знает настоящей литературы и искусства, которые создавались бы по директивам власти с требованием проводить в художественном творчестве принципы определенного и притом официального мировоззрения. Это всегда было смертельно для всякого творчества... История с Ахматовой и Зощенко со всеми последствиями для союза писателей означает запрещение лирической поэзии и сатирически-юмористической литературы... Диктатура над духом, над творчеством, над мыслью и словом есть не необходимость, а зло, вытекающее из ложного мировоззрения и ложного направления воли к властвованию."2.
После "указа" Жданова, которого позднее французский поэт Поль Вале, переводчик ахматовского "Реквиема", назвал "великим инквизитором" русской послевоенной литературы, на Западе наблюдалась вспышка внимания к Ахматовой как к "гонимому поэту". Политическая акция стимулировала интерес, но, как это часто бывает, не привела к признанию поэта. Не означали признания и ранние публикации переводов стихов Ахматовой: несколько стихотворений - в Италии в 1929 г., во Франции - в З0-40-е годы (и лишь в 1959 г. - книга любовной лирики в переводах Софи Лаффит); в Англии - и это показательно - ее стихи были опубликованы раньше, чем в других странах - в 1923-1924 гг., а в 1927 г. - книга стихов3. Но это были, пожалуй, скорее знаки внимания к русской поэзии и обещания возможного широкого признания поэта в будущем.
Последовательный, постоянный интерес к творчеству Ахматовой со стороны переводчиков и литературоведов определился в 60-е годы, стимулированный выходом на родине (после долгого перерыва) сборников "Стихотворения" (1961) и "Бег времени" (1965), но главным образом публикацией за рубежом на русском языке "Поэмы без героя": в 1960 г., затем в 1961 г. в Нью-Йорке в альманахе "Воздушные пути", а в 1967 г. Аманда Хейт опубликовала поэму в Лондоне4 в проверенной Ахматовой, но, видимо, не последней редакции. В 1963 г. в Мюнхене был напечатан "Реквием", в 60-е же годы вышел двухтомник "Сочинений" Ахматовой под редакцией Г. Струве и Б. Филиппова в издательстве "Международное литературное содружество" (том 3-й опубликован в 1983 г. в Париже). Ахматова обрела широкую известность на Западе после присуждения ей в 1964 г. в Италии международной премии для поэтов - Этна Таормина, а в 1965 г. - степени почетного доктора Оксфордского университета. Существенно содействовали ее известности в 70-80-е годы литераторы третьей волны русской эмиграции, и прежде всего талантливейший поэт ее "школы" - И. Бродский. Немаловажна роль и опубликованной за рубежом мемуарной литературы, прежде всего воспоминаний Л.К. Чуковской. Изучение творчества Ахматовой в 70-80-е годы существенно стимулировали к публикации в зарубежных литературоведческих изданиях исследований советских ученых - Р.Д. Тименчика, В.Н. Топорова, Т.В. Цивьян и др.
Вопрос о признании поэта за рубежом - это прежде всего вопрос о переводах, их адекватности оригиналу. С 60-х годов в центре внимания западных переводчиков - "Поэма без героя" и "Реквием". Но несмотря на то, что во Франции "Поэму без героя" переводили по меньшей мере четыре раза, a "Реквием" не менее шести раз, у Ахматовой, в отличие от Мандельштама и Цветаевой, как справедливо заметил известный русский литературовед, ныне профессор Парижского университета Е.Г. Эткинд, нет адекватного ей франкоязычного переводчика. Аналогична5 ситуация и в англоязычном мире. Переводы "Реквиема" известными американскими поэтами - Робертом Лоуэллом и Стенли Кюницем лишний раз дают почувствовать различие между великими простыми стихами в американской традиции и в русской. Конечно, любые стихи трудно переводить на другой язык, то есть в иную структуру мышления, особенно трудно - стихотворения Ахматовой, как и Пушкина, - из-за особой, классической простоты, почти непередаваемой в переводе. Известный английский литературовед, профессор Оксфордского университета Джон Бейли назвал "Реквием" поэмой, обладающей "достоинством абсолютной простоты"6. Или, как заметил И. Бродский: "Сила Ахматовой в умении выразить надличностную эпическую стихию музыки в гармонии с конкретным содержанием. Эффект подобной инструментовки поразителен: вы обнаруживаете, что опорой служит не стена, а горизонт... При переводе этот распахнутый горизонт исчезает... остается одномерное содержание"7.
В англоязычных переводах "Реквиема" - назовем переводы Р. Кембелла, Г. Маршалла, Д.М. Томаса, А. Хейт, Р. Мак-Кейна - есть свои достоинства. Например, перевод Лин Коффин (1983), предваренный предисловием И. Бродского, сохраняет плавный размер оригинала, его значительность, величие. Но в целом проблема перевода на английский пока остается нерешенной. Это признают и зарубежные исследователи, тот же Дж. Бейли. Сама Ахматова считала себя непереводимой. "Мандельштама, - заметила она в беседе с Н. Струве, - по-моему, еще можно переводить, а меня уж совсем нельзя"8. Тем не менее суждение И. Бродского - "синтаксис Ахматовой похож на английский"9 - дает реальное основание высказыванию известного английского русиста Генри Гиффорда: "Нужно ждать поэта ахматовского уровня дарования и близкого ей мироощущения, чтобы получить настоящий ключ к оригиналу", а пока англоязычные читатели должны изучить русский, чтобы "лучше узнать этого исключительного поэта"10.
Конечно, трудно издалека, да еще при отсутствии "единицы измерения" признания поэта точно оценить степень признания Ахматовой за рубежом. На первый взгляд, учитывая количество переводов, солидность публикующих их издательств, кажется, что оно достаточно велико. Но по-своему правы и те, кто видит явление изнутри. Французская исследовательница Мари Грибомон, автор книги "Анна Ахматова во франкоязычной Европе" (1987), профессор Лувенского университета Жан-Клод Поле, как и Е. Эткинд, считают, что пока Ахматова не нашла адекватного своей подлинной ценности признания во франкоязычном мире. Во Франции научная содержательность едва ли не единственной монографии о ее творчестве - "Анна Ахматова. Молчание многих голосов" (1970) Элиан Бикер11 существенно уступает выраженному в ней чувству восхищения. В книге переводчицы и критика Жанны Рюд "Анна Ахматова" содержатся серьезные фактические ошибки. Заметим, что на конференции в Нантеррском университете (Париж) в конце мая 1985 г. преобладали исследователи из СССР, а также Англии и США. Однако М. Грибомон дает лишь самое общее пояснение причин "непонимания" Ахматовой во франкоязычной Европе: специфика русской литературы - ее географическая удаленность, существенное языковое отличие. Сюда можно добавить разрушение в переводах ритма, глубинного, по словам Н. Струве, элемента "русского лингвистического духа"; современное состояние "умов и душ": малую восприимчивость к лирике, рационализм, холодность, боязнь возвышенного, духовного, рефлексии. Е. Эткинд предъявляет "строгий счет" западному, французскому и немецкому, читателю, объясняя его невосприимчивость к творчеству Ахматовой неочевидностью ее трагедии для иностранца, недостаточной драматичностью ее жизни: дожила до старости, умерла своей смертью. Тем не менее в отношении к Ахматовой во Франции очевидны разные этапы. Вместо общего неопределенного представления 40-х годов о "женской поэзии", в начале 60-х годов - с легкой руки С. Лаффит - утвердилась "легенда об Ахматовой" - загадочной, пленительной молодой поэтессе, владычице умов и сердец, "царскосельской веселой грешнице", а со второй половины 60-х годов - идея свободного художника с непримиримой совестью. Миф в корне изменился, но не исчез.
В Англии и США к Ахматовой отношение иное. (Конечно, это две очень разные страны, но они - "взаимосообщающиеся сосуды" и прежде всего в сфере литературоведения и издательской политики.) С особым пиететом к Ахматовой относятся в Англии. О мере уважения к ней свидетельствуют даже детали, например публикация интервью с ней (во время поездки в Оксфорд в 1965 г.) в газете "Times" 11 июня - в день ее рождения (если это и совпадение, то оно знаменательно). Сообщение о смерти Ахматовой было сразу передано по Британскому телевидению и опубликовано в газетах и журналах ("Таймс", "Дейли Телеграф" и др.). Ныне рецензии, эссе об Ахматовой, поэтические подражания ей печатают в популярных английских журналах.
Известна и особая расположенность Ахматовой к Англии: ее знание английского языка и литературы, эпиграфы из Китса, Джойса, Т.С. Элиота, своеобразная перекличка с английскими поэтами. Неожиданно, но, возможно, не без оснований, И. Бродский, объясняя англоязычному читателю незнакомое через знакомое, сравнил Ахматову с английской писательницей начала XIX в. - Джейн Остен (авторитет ее очень велик в Англии и США): обе не стремились быть оригинальными поэтами, они просто были ими. А Дж. Бейли сравнил Ахматову с Т.С. Элиотом, ее современником, американским поэтом (почти всю жизнь прожившим в Англии), несмотря на принадлежность к иной духовной традиции, эстетически близким ей12.
И в Англии, и особенно в Америке велик академический интерес к творчеству Ахматовой. Диссертации о ней защищались во многих университетах, например, в Колумбийском - в 1967 г. Сэмом Драйвером "Поэзия Анны Ахматовой в 1912-1922 гг.", в Пенсильванском - в 1977 г. М.Р. Сэтин "Шиповник цветет: исследование творческого метода", в Йельском - в 1983 г. Сюзен Анн Эмерт "Поздняя лирика Ахматовой".
Особая роль среди исследователей биографии и творчества Ахматовой принадлежит Аманде Хейт. В ее случае как раз видно, как все смешалось в англоязычном мире: американка, она долго жила в Англии, поэтому часто (даже англичане) считают ее английской исследовательницей, потом она жила в Австралии (умерла в 1989 г.). В конце 1963 г. она приехала в Москву, вскоре познакомилась и подружилась с Ахматовой, сопровождала ее из Оксфорда в Париж в 1965 г., написала о ней книгу "Анна Ахматова: поэтическое странствие"13. О ней довольно точно написал А.Г. Найман: Ахматова, желая опровергнуть зарубежные "мифы" о себе, "подолгу занималась с Амандой Хейт... давала ей необходимые материалы, диктовала даты, указывала на источники. Глубокая и живая книжка Хейт.., изданная в Оксфорде в 1976 году, как и двухтомная диссертация, уникальна не только потому, что и сейчас, через двадцать с лишним лет после смерти Ахматовой, остается единственной цельной ее биографией, но и потому, что она то тем, то другим словом передает ее голос, и всем своим содержанием - направление ее мысли, "предсмертную волю"14.
Какова же специфика понимания творчества Ахматовой в англоязычном и шире - европейском мире? Круг вопросов, наиболее интересующих исследователей: природа патриотизма Ахматовой, причины, по которым она не приняла возможности "личного спасения", не оставила Россию, как многие из ее окружения (Б. Анреп, О. Судейкина, С. Андронникова и др.); что помогло ей выстоять в экстремальных социальных условиях? Какова природа ее духовной и литературной традиции?15
Западные исследователи много размышляют над вопросом о религиозных убеждениях Ахматовой, неизбежным, когда речь заходит о "природе духовности" человека, да еще такого, как Ахматова. Вопрос этот - в центре внимания английской славистки, преподавательницы Ноттингемского университета Венди Росслин в книге "Князь, шут и монашество: Религиозная тема в ранней поэзии Анны Ахматовой" (1984)16, которая с присущей многим западным литературоведам склонностью к психоанализу рассматривает лирическую героиню Ахматовой как особый психологически тип личности, признаваемый философией и психологией, как "отстраненную личность" (термин психолога Карен Хорни), способную к объективному взгляду на окружающих и себя. Лирическая героиня Ахматовой, образ которой В. Росслин несомненно проецирует на автора, не укладывается в рамки традиционного "религиозного склада сознания", описанного известным американским психологом Уильямом Джеймсом. Более уместны в данном случае, на взгляд Росслин, суждения Кьеркегора и Бердяева. Из двух типов религиозности, различаемых Кьеркегором, - живой, личной преданности Христу и преобладания обрядовости, этических императивов, заслоняющих более непосредственный контакт с Богом, ахматовской героине ближе второй тип. Ее религия - это чувство божественного, но не живая связъ с Богом. Она принимает жизнь фаталистически - как действие сил Судьбы. Христианские обряды утешают ее, но у нее нет постоянного ощущения присутствия божественного начала в мире, она чувствительна лишь к отдельным его проявлениям (первородной, таинственной его сути, лучам света, движению планет на небе и т.д.). В. Росслин усматривает иронию в том, что ближе всего к христианской позиции она - в своем отношении к "Музе и России". Создание стихов для героини подобно молитве, - средство для выражения ее страдания, форма катарсиса, освобождающая ее (хоть ненадолго) от боли бытия. Но творчество рождает совсем не религиозные чувства - гордость и умеренную независимость. Не зря Данте изобразил поэта в виде язычника Вергилия, а не христианина. Поэзия восстанавливает у героини самоуважение, придает смысл ее жизни, и она начинает ценить поэзию не как средство, а как цель. В. Росслин находит в стихотворениях Ахматовой душу, стремящуюся жить религиозно за пределами традиционного христианства. Аналогичного взгляда придерживался и Дж.А. Клейн: для него Ахматова (наряду с Цветаевой и Пастернаком) - поэт, дающий вдохновение тем, кто ищет замену традиционной религии17. Вместе с тем В. Росслин не сомневается, что Ахматова была "подлинной христианкой" по мировоззрению и образу жизни (в этой связи она ссылается на мнение Пастернака в письме от 1 ноября 1940 г.); не сомневается в этом и Н. Струве18. Но подлинно религиозной считает ее лишь А. Хейт. По мнению С. Драйвера, она не религиозна, а суеверна19. На упоминавшейся конференции в Нантеррском университете после доклада Жоржа Нива (Женева) о "Поэме без героя" как барочной поэме, которая в отличие от "Квартетов" Т.С. Элиота, завершающихся "триумфом Бога "Агапэ", Бога - Любви, т.е. Бога Нового Завета", не выходит на этот спасительный путь, "остается в пледу у времени, у страшного и всепобеждающего Времени"20, разгорелась полемика: барочность сочли тезисом уничижительным, мысль о "нехристианскости" Поэмы оскорбительной. Но в такого рода дискуссиях возникает впечатление, что "защищают" не столько Ахматову, сколько некие устоявшиеся или, наоборот, зыбкие представления о том, что "правильно" в этом мире. Уместным представляется обращение В. Росслин к суждению Н.А. Бердяева, заметившего, что нет прямой взаимосвязи между творческим гением и нравственным совершенством, и творчество, если оно пронизано чувством греховности, вырождается. По природе своей творчество - это преодоление силы времени, восхождение к божественному, оно сообщает людям духовную энергию и сохраняет внутреннюю свободу21. Таким образом, исследовательница справедливо поясняет англоязычному читателю, решая вместе с тем важную общеэстетическую проблему: если бы Ахматова подчинила свое служение Музе более высоким авторитетам, перед нами были бы художественно менее значительные стихотворения, а, возможно, и вообще никаких, ибо сильная вера уберегла бы ее от боли, выраженной в ее стихах.
По словам Росслин "парадоксально, но наиболее самопожертвенная любовь героини - не к Богу, не к возлюбленному; а к России"22, к Петербургу, и в этой любви, как и в человеческих отношениях, соседствуют сладость и горечь. (Оговорка "парадоксально" выдает в Росслин жительницу Западной Европы: у европейцев, с их иной исторической судьбой, как правило, нет такого невероятно развитого чувства патриотизма, "идеи родины", как у русского человека). Эту патриотическую линию, намеченную Росслин, развивает Шарон Лейтер (Виргинский университет, США) в книге "Петербург Ахматовой"; ее лейтмотив - сосредоточенность Ахматовой на Петербурге и возможностях сохранения "петербургской традиции" в "советском мире". Используя слова И. Бродского: "...существует второй Петербург, созданный из русских стихов и прозы" как эпиграф к заключению, Ш. Лейтер называет Ахматову постоянным, с юности до старости, жителем "второго Петербурга" и одним из "его величайших архитекторов"23. По ее мнению, Ахматова оставила своему городу значительное наследие: сама являясь наследницей мучительного "петербургского мифа" Пушкина, Гоголя, Достоевского, Блока, получив реальные подтверждения его "темного смысла", она тем не менее превратила Ленинград в метафору жизни. Ленинграду "Реквиема", бессильному сопротивляться злу или дать духовное убежище от него, она вернула смысл, сделав город местом не бессмысленного страдания, а Голгофой. Она завещала ему памятник - вечно скорбящую фигуру матери, воплощающую присутствие на месте "распятия", и город на Неве оказался под защитой не холодной, внушительной статуи Петра, а Марии, сочувствующей и скорбящей.
Голландский литературовед Кейс Верхейл, автор книги "Тема времени в поэзии Анны Ахматовой" (1971) и американская исследовательница Соня Кетчан в книге "Поэзия Анны Ахматовой. Покорение времени и пространства" (1986)24 рассматривают творчество Ахматовой в сущности в русле поэтики западноевропейского модернизма - в понятных европейскому читателю категориях эксперимента с временем и пространством. Ахматова, будучи свидетелем-современником открытия теории относительности Эйнштейна, по иному, чем ее предшественники, ощущала время и стремилась к преодолению традиционных барьеров бытия. Кетчан исследует три взаимосвязанных эстетических принципа поэзии Ахматовой: использование тематики огня, приемы метемпсихоза лирической героини и интертекстуальности (аллюзии, подтексты). Путем использования "подтекста подтекстов" (термин В.Н. Топорова) Ахматова превратила стихи малого размера в многоэтажные здания с глубокой подземной структурой. Столь важную для Ахматовой литературную традицию Кетчан толкует как вариант метемпсихоза, т.е. переводит ее в метафизический, общефилософский план.
Что значила литературная традиция для Ахматовой? В ее стихотворениях многочисленны образы и голоса поэтов, особенно в "Поэме без героя" - они незримо присутствовали в ее жизни как животворное начало, поддерживали ее силы, по свидетельству И. Берлина25, не менее, чем живые друзья, они ее двойники, антиподы, не менее реальные, чем "материальная действительность". В этой связи заслуживают внимания суждения голландской исследовательницы Жанны ван дер Энг-Лидмейер26, выявляющей параллели между Ахматовой и Пушкиным в сфере социальной биографии, в использовании эзопова языка, в тайном коде выражения. Она справедливо считает Ахматову уникальным пушкиноведом, искавшим Пушкина-живого человека.
Рори Чайдлерс и Анна Лиза Кроук (Чикагский университет), авторы статьи "Присутствие Мандельштама в посвящениях к "Поэме без героя"27, считают, что исследователи уделили мало внимания "межтекстуальному диалогу" между Ахматовой и Мандельштамом, недооценивая их духовную и эстетическую близость, тогда как одна из целей Ахматовой в "Поэме без героя" - воздать должное Мандельштаму, присутствие которого не явно, но всепроникающе. Ахматова, по их мнению, выступает здесь в роли Антигоны, намеренной должным образом похоронить "непризнанного брата, отщепенца в народной семье". Для Ахматовой, как справедливо замечает Ж. ван дер Энг-Лидмейер, память об умерших - моральная ответственность и религиозный долг. "Поэма без героя" и "Реквием" - это поэмы суда и памяти.
В оценках "Реквиема", его масштабности наблюдаются расхождения. Д.Д. Шостакович, например, полагал, что "Реквиему" недостает протеста, слишком сильна нота христианского смирения28. Известно мнение А.И. Солженицына, сказавшего Ахматовой (по воспоминаниям Н. Струве, Л.К. Чуковской и Н. Роскиной), что "Реквием" не то, ибо там - только мать и сын, а нужно другое: не частное, а общее. Ахматова сначала не согласилась, а потом все-таки учла это мнение и ввела вступление в состав цикла.
Как зарубежные критики объясняют высокий современный статус Ахматовой? Виктор Франк, представитель русской эмигрантской критики, комментирует это так: "Устами большого поэта говорит правда. Правда всегда и везде редкость. Но в этом мире миража и обмана, в котором Ахматова прожила свою большую и трагическую жизнь, этот голос правды звучал и звучит как трубный глас. В эпоху, когда свыше навязывался притворный и приторный оптимизм, Ахматова говорила свое; говорила о том, что важнее всего человеку - о смерти, об одиночестве, о бездомности, о вдохновении, и говорила простым и мудрым языком"29.
Дж. Бейли считает Ахматову подлинной героиней ее поэзии, "поэтическим голосом совести". При этом он ссылается на мнение А. Синявского, заметившего, что "слово поэта в России обладает явной властью, являющейся таинственным соперником светского государства. Поэт в России - хранитель слова, но последнее слово предоставляется Богу"30. Ахматова, по словам Росслин, смогла найти в личном переживании микрокосм более значительной темы. "В "Поэме без героя" она толкует историю... вписывая свой образ в ее драму, она становится Данте XX века"31.
Конечно, Ахматова не обрела еще за рубежом признания, равного ее признанию в России. Тут следует учитынать не только "слепоту" западного читателя, его отстраненность от русской специфики, как заметил Е.Г. Эткинд, но и сложность положения поэта и поэзии в современном мире, в котором, по словам известного английского писателя Джона Фаулза, поззия стала анахронизмом, "ибо внезапно нахлынувшая волна механических средств, передающих аудиовизуальные образы, грозит всему миру общелингвистической анемией, вырождением языка...", тем не менее "даже теперь поэзия в большей мере, нежели любое другое искусство, остается душой нации, ее неповторимой тайной, ее святая святых"32. Зарубежные литературоведы, благодаря своему "взгляду со стороны", извне, в русле иных духовных и эстетических традиций, раскрывают новые грани поэзии Ахматовой.
После "указа" Жданова, которого позднее французский поэт Поль Вале, переводчик ахматовского "Реквиема", назвал "великим инквизитором" русской послевоенной литературы, на Западе наблюдалась вспышка внимания к Ахматовой как к "гонимому поэту". Политическая акция стимулировала интерес, но, как это часто бывает, не привела к признанию поэта. Не означали признания и ранние публикации переводов стихов Ахматовой: несколько стихотворений - в Италии в 1929 г., во Франции - в З0-40-е годы (и лишь в 1959 г. - книга любовной лирики в переводах Софи Лаффит); в Англии - и это показательно - ее стихи были опубликованы раньше, чем в других странах - в 1923-1924 гг., а в 1927 г. - книга стихов3. Но это были, пожалуй, скорее знаки внимания к русской поэзии и обещания возможного широкого признания поэта в будущем.
Последовательный, постоянный интерес к творчеству Ахматовой со стороны переводчиков и литературоведов определился в 60-е годы, стимулированный выходом на родине (после долгого перерыва) сборников "Стихотворения" (1961) и "Бег времени" (1965), но главным образом публикацией за рубежом на русском языке "Поэмы без героя": в 1960 г., затем в 1961 г. в Нью-Йорке в альманахе "Воздушные пути", а в 1967 г. Аманда Хейт опубликовала поэму в Лондоне4 в проверенной Ахматовой, но, видимо, не последней редакции. В 1963 г. в Мюнхене был напечатан "Реквием", в 60-е же годы вышел двухтомник "Сочинений" Ахматовой под редакцией Г. Струве и Б. Филиппова в издательстве "Международное литературное содружество" (том 3-й опубликован в 1983 г. в Париже). Ахматова обрела широкую известность на Западе после присуждения ей в 1964 г. в Италии международной премии для поэтов - Этна Таормина, а в 1965 г. - степени почетного доктора Оксфордского университета. Существенно содействовали ее известности в 70-80-е годы литераторы третьей волны русской эмиграции, и прежде всего талантливейший поэт ее "школы" - И. Бродский. Немаловажна роль и опубликованной за рубежом мемуарной литературы, прежде всего воспоминаний Л.К. Чуковской. Изучение творчества Ахматовой в 70-80-е годы существенно стимулировали к публикации в зарубежных литературоведческих изданиях исследований советских ученых - Р.Д. Тименчика, В.Н. Топорова, Т.В. Цивьян и др.
Вопрос о признании поэта за рубежом - это прежде всего вопрос о переводах, их адекватности оригиналу. С 60-х годов в центре внимания западных переводчиков - "Поэма без героя" и "Реквием". Но несмотря на то, что во Франции "Поэму без героя" переводили по меньшей мере четыре раза, a "Реквием" не менее шести раз, у Ахматовой, в отличие от Мандельштама и Цветаевой, как справедливо заметил известный русский литературовед, ныне профессор Парижского университета Е.Г. Эткинд, нет адекватного ей франкоязычного переводчика. Аналогична5 ситуация и в англоязычном мире. Переводы "Реквиема" известными американскими поэтами - Робертом Лоуэллом и Стенли Кюницем лишний раз дают почувствовать различие между великими простыми стихами в американской традиции и в русской. Конечно, любые стихи трудно переводить на другой язык, то есть в иную структуру мышления, особенно трудно - стихотворения Ахматовой, как и Пушкина, - из-за особой, классической простоты, почти непередаваемой в переводе. Известный английский литературовед, профессор Оксфордского университета Джон Бейли назвал "Реквием" поэмой, обладающей "достоинством абсолютной простоты"6. Или, как заметил И. Бродский: "Сила Ахматовой в умении выразить надличностную эпическую стихию музыки в гармонии с конкретным содержанием. Эффект подобной инструментовки поразителен: вы обнаруживаете, что опорой служит не стена, а горизонт... При переводе этот распахнутый горизонт исчезает... остается одномерное содержание"7.
В англоязычных переводах "Реквиема" - назовем переводы Р. Кембелла, Г. Маршалла, Д.М. Томаса, А. Хейт, Р. Мак-Кейна - есть свои достоинства. Например, перевод Лин Коффин (1983), предваренный предисловием И. Бродского, сохраняет плавный размер оригинала, его значительность, величие. Но в целом проблема перевода на английский пока остается нерешенной. Это признают и зарубежные исследователи, тот же Дж. Бейли. Сама Ахматова считала себя непереводимой. "Мандельштама, - заметила она в беседе с Н. Струве, - по-моему, еще можно переводить, а меня уж совсем нельзя"8. Тем не менее суждение И. Бродского - "синтаксис Ахматовой похож на английский"9 - дает реальное основание высказыванию известного английского русиста Генри Гиффорда: "Нужно ждать поэта ахматовского уровня дарования и близкого ей мироощущения, чтобы получить настоящий ключ к оригиналу", а пока англоязычные читатели должны изучить русский, чтобы "лучше узнать этого исключительного поэта"10.
Конечно, трудно издалека, да еще при отсутствии "единицы измерения" признания поэта точно оценить степень признания Ахматовой за рубежом. На первый взгляд, учитывая количество переводов, солидность публикующих их издательств, кажется, что оно достаточно велико. Но по-своему правы и те, кто видит явление изнутри. Французская исследовательница Мари Грибомон, автор книги "Анна Ахматова во франкоязычной Европе" (1987), профессор Лувенского университета Жан-Клод Поле, как и Е. Эткинд, считают, что пока Ахматова не нашла адекватного своей подлинной ценности признания во франкоязычном мире. Во Франции научная содержательность едва ли не единственной монографии о ее творчестве - "Анна Ахматова. Молчание многих голосов" (1970) Элиан Бикер11 существенно уступает выраженному в ней чувству восхищения. В книге переводчицы и критика Жанны Рюд "Анна Ахматова" содержатся серьезные фактические ошибки. Заметим, что на конференции в Нантеррском университете (Париж) в конце мая 1985 г. преобладали исследователи из СССР, а также Англии и США. Однако М. Грибомон дает лишь самое общее пояснение причин "непонимания" Ахматовой во франкоязычной Европе: специфика русской литературы - ее географическая удаленность, существенное языковое отличие. Сюда можно добавить разрушение в переводах ритма, глубинного, по словам Н. Струве, элемента "русского лингвистического духа"; современное состояние "умов и душ": малую восприимчивость к лирике, рационализм, холодность, боязнь возвышенного, духовного, рефлексии. Е. Эткинд предъявляет "строгий счет" западному, французскому и немецкому, читателю, объясняя его невосприимчивость к творчеству Ахматовой неочевидностью ее трагедии для иностранца, недостаточной драматичностью ее жизни: дожила до старости, умерла своей смертью. Тем не менее в отношении к Ахматовой во Франции очевидны разные этапы. Вместо общего неопределенного представления 40-х годов о "женской поэзии", в начале 60-х годов - с легкой руки С. Лаффит - утвердилась "легенда об Ахматовой" - загадочной, пленительной молодой поэтессе, владычице умов и сердец, "царскосельской веселой грешнице", а со второй половины 60-х годов - идея свободного художника с непримиримой совестью. Миф в корне изменился, но не исчез.
В Англии и США к Ахматовой отношение иное. (Конечно, это две очень разные страны, но они - "взаимосообщающиеся сосуды" и прежде всего в сфере литературоведения и издательской политики.) С особым пиететом к Ахматовой относятся в Англии. О мере уважения к ней свидетельствуют даже детали, например публикация интервью с ней (во время поездки в Оксфорд в 1965 г.) в газете "Times" 11 июня - в день ее рождения (если это и совпадение, то оно знаменательно). Сообщение о смерти Ахматовой было сразу передано по Британскому телевидению и опубликовано в газетах и журналах ("Таймс", "Дейли Телеграф" и др.). Ныне рецензии, эссе об Ахматовой, поэтические подражания ей печатают в популярных английских журналах.
Известна и особая расположенность Ахматовой к Англии: ее знание английского языка и литературы, эпиграфы из Китса, Джойса, Т.С. Элиота, своеобразная перекличка с английскими поэтами. Неожиданно, но, возможно, не без оснований, И. Бродский, объясняя англоязычному читателю незнакомое через знакомое, сравнил Ахматову с английской писательницей начала XIX в. - Джейн Остен (авторитет ее очень велик в Англии и США): обе не стремились быть оригинальными поэтами, они просто были ими. А Дж. Бейли сравнил Ахматову с Т.С. Элиотом, ее современником, американским поэтом (почти всю жизнь прожившим в Англии), несмотря на принадлежность к иной духовной традиции, эстетически близким ей12.
И в Англии, и особенно в Америке велик академический интерес к творчеству Ахматовой. Диссертации о ней защищались во многих университетах, например, в Колумбийском - в 1967 г. Сэмом Драйвером "Поэзия Анны Ахматовой в 1912-1922 гг.", в Пенсильванском - в 1977 г. М.Р. Сэтин "Шиповник цветет: исследование творческого метода", в Йельском - в 1983 г. Сюзен Анн Эмерт "Поздняя лирика Ахматовой".
Особая роль среди исследователей биографии и творчества Ахматовой принадлежит Аманде Хейт. В ее случае как раз видно, как все смешалось в англоязычном мире: американка, она долго жила в Англии, поэтому часто (даже англичане) считают ее английской исследовательницей, потом она жила в Австралии (умерла в 1989 г.). В конце 1963 г. она приехала в Москву, вскоре познакомилась и подружилась с Ахматовой, сопровождала ее из Оксфорда в Париж в 1965 г., написала о ней книгу "Анна Ахматова: поэтическое странствие"13. О ней довольно точно написал А.Г. Найман: Ахматова, желая опровергнуть зарубежные "мифы" о себе, "подолгу занималась с Амандой Хейт... давала ей необходимые материалы, диктовала даты, указывала на источники. Глубокая и живая книжка Хейт.., изданная в Оксфорде в 1976 году, как и двухтомная диссертация, уникальна не только потому, что и сейчас, через двадцать с лишним лет после смерти Ахматовой, остается единственной цельной ее биографией, но и потому, что она то тем, то другим словом передает ее голос, и всем своим содержанием - направление ее мысли, "предсмертную волю"14.
Какова же специфика понимания творчества Ахматовой в англоязычном и шире - европейском мире? Круг вопросов, наиболее интересующих исследователей: природа патриотизма Ахматовой, причины, по которым она не приняла возможности "личного спасения", не оставила Россию, как многие из ее окружения (Б. Анреп, О. Судейкина, С. Андронникова и др.); что помогло ей выстоять в экстремальных социальных условиях? Какова природа ее духовной и литературной традиции?15
Западные исследователи много размышляют над вопросом о религиозных убеждениях Ахматовой, неизбежным, когда речь заходит о "природе духовности" человека, да еще такого, как Ахматова. Вопрос этот - в центре внимания английской славистки, преподавательницы Ноттингемского университета Венди Росслин в книге "Князь, шут и монашество: Религиозная тема в ранней поэзии Анны Ахматовой" (1984)16, которая с присущей многим западным литературоведам склонностью к психоанализу рассматривает лирическую героиню Ахматовой как особый психологически тип личности, признаваемый философией и психологией, как "отстраненную личность" (термин психолога Карен Хорни), способную к объективному взгляду на окружающих и себя. Лирическая героиня Ахматовой, образ которой В. Росслин несомненно проецирует на автора, не укладывается в рамки традиционного "религиозного склада сознания", описанного известным американским психологом Уильямом Джеймсом. Более уместны в данном случае, на взгляд Росслин, суждения Кьеркегора и Бердяева. Из двух типов религиозности, различаемых Кьеркегором, - живой, личной преданности Христу и преобладания обрядовости, этических императивов, заслоняющих более непосредственный контакт с Богом, ахматовской героине ближе второй тип. Ее религия - это чувство божественного, но не живая связъ с Богом. Она принимает жизнь фаталистически - как действие сил Судьбы. Христианские обряды утешают ее, но у нее нет постоянного ощущения присутствия божественного начала в мире, она чувствительна лишь к отдельным его проявлениям (первородной, таинственной его сути, лучам света, движению планет на небе и т.д.). В. Росслин усматривает иронию в том, что ближе всего к христианской позиции она - в своем отношении к "Музе и России". Создание стихов для героини подобно молитве, - средство для выражения ее страдания, форма катарсиса, освобождающая ее (хоть ненадолго) от боли бытия. Но творчество рождает совсем не религиозные чувства - гордость и умеренную независимость. Не зря Данте изобразил поэта в виде язычника Вергилия, а не христианина. Поэзия восстанавливает у героини самоуважение, придает смысл ее жизни, и она начинает ценить поэзию не как средство, а как цель. В. Росслин находит в стихотворениях Ахматовой душу, стремящуюся жить религиозно за пределами традиционного христианства. Аналогичного взгляда придерживался и Дж.А. Клейн: для него Ахматова (наряду с Цветаевой и Пастернаком) - поэт, дающий вдохновение тем, кто ищет замену традиционной религии17. Вместе с тем В. Росслин не сомневается, что Ахматова была "подлинной христианкой" по мировоззрению и образу жизни (в этой связи она ссылается на мнение Пастернака в письме от 1 ноября 1940 г.); не сомневается в этом и Н. Струве18. Но подлинно религиозной считает ее лишь А. Хейт. По мнению С. Драйвера, она не религиозна, а суеверна19. На упоминавшейся конференции в Нантеррском университете после доклада Жоржа Нива (Женева) о "Поэме без героя" как барочной поэме, которая в отличие от "Квартетов" Т.С. Элиота, завершающихся "триумфом Бога "Агапэ", Бога - Любви, т.е. Бога Нового Завета", не выходит на этот спасительный путь, "остается в пледу у времени, у страшного и всепобеждающего Времени"20, разгорелась полемика: барочность сочли тезисом уничижительным, мысль о "нехристианскости" Поэмы оскорбительной. Но в такого рода дискуссиях возникает впечатление, что "защищают" не столько Ахматову, сколько некие устоявшиеся или, наоборот, зыбкие представления о том, что "правильно" в этом мире. Уместным представляется обращение В. Росслин к суждению Н.А. Бердяева, заметившего, что нет прямой взаимосвязи между творческим гением и нравственным совершенством, и творчество, если оно пронизано чувством греховности, вырождается. По природе своей творчество - это преодоление силы времени, восхождение к божественному, оно сообщает людям духовную энергию и сохраняет внутреннюю свободу21. Таким образом, исследовательница справедливо поясняет англоязычному читателю, решая вместе с тем важную общеэстетическую проблему: если бы Ахматова подчинила свое служение Музе более высоким авторитетам, перед нами были бы художественно менее значительные стихотворения, а, возможно, и вообще никаких, ибо сильная вера уберегла бы ее от боли, выраженной в ее стихах.
По словам Росслин "парадоксально, но наиболее самопожертвенная любовь героини - не к Богу, не к возлюбленному; а к России"22, к Петербургу, и в этой любви, как и в человеческих отношениях, соседствуют сладость и горечь. (Оговорка "парадоксально" выдает в Росслин жительницу Западной Европы: у европейцев, с их иной исторической судьбой, как правило, нет такого невероятно развитого чувства патриотизма, "идеи родины", как у русского человека). Эту патриотическую линию, намеченную Росслин, развивает Шарон Лейтер (Виргинский университет, США) в книге "Петербург Ахматовой"; ее лейтмотив - сосредоточенность Ахматовой на Петербурге и возможностях сохранения "петербургской традиции" в "советском мире". Используя слова И. Бродского: "...существует второй Петербург, созданный из русских стихов и прозы" как эпиграф к заключению, Ш. Лейтер называет Ахматову постоянным, с юности до старости, жителем "второго Петербурга" и одним из "его величайших архитекторов"23. По ее мнению, Ахматова оставила своему городу значительное наследие: сама являясь наследницей мучительного "петербургского мифа" Пушкина, Гоголя, Достоевского, Блока, получив реальные подтверждения его "темного смысла", она тем не менее превратила Ленинград в метафору жизни. Ленинграду "Реквиема", бессильному сопротивляться злу или дать духовное убежище от него, она вернула смысл, сделав город местом не бессмысленного страдания, а Голгофой. Она завещала ему памятник - вечно скорбящую фигуру матери, воплощающую присутствие на месте "распятия", и город на Неве оказался под защитой не холодной, внушительной статуи Петра, а Марии, сочувствующей и скорбящей.
Голландский литературовед Кейс Верхейл, автор книги "Тема времени в поэзии Анны Ахматовой" (1971) и американская исследовательница Соня Кетчан в книге "Поэзия Анны Ахматовой. Покорение времени и пространства" (1986)24 рассматривают творчество Ахматовой в сущности в русле поэтики западноевропейского модернизма - в понятных европейскому читателю категориях эксперимента с временем и пространством. Ахматова, будучи свидетелем-современником открытия теории относительности Эйнштейна, по иному, чем ее предшественники, ощущала время и стремилась к преодолению традиционных барьеров бытия. Кетчан исследует три взаимосвязанных эстетических принципа поэзии Ахматовой: использование тематики огня, приемы метемпсихоза лирической героини и интертекстуальности (аллюзии, подтексты). Путем использования "подтекста подтекстов" (термин В.Н. Топорова) Ахматова превратила стихи малого размера в многоэтажные здания с глубокой подземной структурой. Столь важную для Ахматовой литературную традицию Кетчан толкует как вариант метемпсихоза, т.е. переводит ее в метафизический, общефилософский план.
Что значила литературная традиция для Ахматовой? В ее стихотворениях многочисленны образы и голоса поэтов, особенно в "Поэме без героя" - они незримо присутствовали в ее жизни как животворное начало, поддерживали ее силы, по свидетельству И. Берлина25, не менее, чем живые друзья, они ее двойники, антиподы, не менее реальные, чем "материальная действительность". В этой связи заслуживают внимания суждения голландской исследовательницы Жанны ван дер Энг-Лидмейер26, выявляющей параллели между Ахматовой и Пушкиным в сфере социальной биографии, в использовании эзопова языка, в тайном коде выражения. Она справедливо считает Ахматову уникальным пушкиноведом, искавшим Пушкина-живого человека.
Рори Чайдлерс и Анна Лиза Кроук (Чикагский университет), авторы статьи "Присутствие Мандельштама в посвящениях к "Поэме без героя"27, считают, что исследователи уделили мало внимания "межтекстуальному диалогу" между Ахматовой и Мандельштамом, недооценивая их духовную и эстетическую близость, тогда как одна из целей Ахматовой в "Поэме без героя" - воздать должное Мандельштаму, присутствие которого не явно, но всепроникающе. Ахматова, по их мнению, выступает здесь в роли Антигоны, намеренной должным образом похоронить "непризнанного брата, отщепенца в народной семье". Для Ахматовой, как справедливо замечает Ж. ван дер Энг-Лидмейер, память об умерших - моральная ответственность и религиозный долг. "Поэма без героя" и "Реквием" - это поэмы суда и памяти.
В оценках "Реквиема", его масштабности наблюдаются расхождения. Д.Д. Шостакович, например, полагал, что "Реквиему" недостает протеста, слишком сильна нота христианского смирения28. Известно мнение А.И. Солженицына, сказавшего Ахматовой (по воспоминаниям Н. Струве, Л.К. Чуковской и Н. Роскиной), что "Реквием" не то, ибо там - только мать и сын, а нужно другое: не частное, а общее. Ахматова сначала не согласилась, а потом все-таки учла это мнение и ввела вступление в состав цикла.
Как зарубежные критики объясняют высокий современный статус Ахматовой? Виктор Франк, представитель русской эмигрантской критики, комментирует это так: "Устами большого поэта говорит правда. Правда всегда и везде редкость. Но в этом мире миража и обмана, в котором Ахматова прожила свою большую и трагическую жизнь, этот голос правды звучал и звучит как трубный глас. В эпоху, когда свыше навязывался притворный и приторный оптимизм, Ахматова говорила свое; говорила о том, что важнее всего человеку - о смерти, об одиночестве, о бездомности, о вдохновении, и говорила простым и мудрым языком"29.
Дж. Бейли считает Ахматову подлинной героиней ее поэзии, "поэтическим голосом совести". При этом он ссылается на мнение А. Синявского, заметившего, что "слово поэта в России обладает явной властью, являющейся таинственным соперником светского государства. Поэт в России - хранитель слова, но последнее слово предоставляется Богу"30. Ахматова, по словам Росслин, смогла найти в личном переживании микрокосм более значительной темы. "В "Поэме без героя" она толкует историю... вписывая свой образ в ее драму, она становится Данте XX века"31.
Конечно, Ахматова не обрела еще за рубежом признания, равного ее признанию в России. Тут следует учитынать не только "слепоту" западного читателя, его отстраненность от русской специфики, как заметил Е.Г. Эткинд, но и сложность положения поэта и поэзии в современном мире, в котором, по словам известного английского писателя Джона Фаулза, поззия стала анахронизмом, "ибо внезапно нахлынувшая волна механических средств, передающих аудиовизуальные образы, грозит всему миру общелингвистической анемией, вырождением языка...", тем не менее "даже теперь поэзия в большей мере, нежели любое другое искусство, остается душой нации, ее неповторимой тайной, ее святая святых"32. Зарубежные литературоведы, благодаря своему "взгляду со стороны", извне, в русле иных духовных и эстетических традиций, раскрывают новые грани поэзии Ахматовой.
Примечания
1. Более полно эта тема освещена в моем обзоре "Творчество есть акт свободы". Ахматова в европейской и американской критике // Русская литература в зарубежных исследованиях 1980-х годов (Розанов, Хлебников, Ахматова, Мандельштам, Бахтин). М., 1990. С. 75-112. вверх
2. Цит. по: Ахматова А. Соч.: В З т. Мюнхен-Париж. 1967-1983. Т. 2. С. 365-366. вверх
3. Заметим, что первыми переводчиками Ахматовой за рубежом были русские; в Италии - поэтесса Раиса Нальди-Олькиницкая, в Англии - Наталия Даддингтон, дочь русского писателя А. Эртеля. вверх
4. The Slavonic & East European Rev. July 1967. Vol. XLY. № 105. p. 474-496. вверх
5. Эткинд Е. "...Как Феникс из пепла". Поэзия Анны Ахматовой на Западе: Германия и Франция // Иностранная литература. М., 1989. № 2. С. 226-232. вверх
6. Bayley J. Poems with a heroine // Bayley J. The order of battle at Trafalgar: A. other essays. London, 1987. P. 144. вверх
7. Anna Akhmatova / Sel. a. transl. by Coffin L., Introd by Brodsky J. New-York. 1984. вверх
8. Струве H. Восемь часов с Ахматовой // Ахматова А. Соч.: В З тт., Т. 2. С. 337. вверх
9. Цит. по: Bayley J. Указ. соч. P. 152. вверх
10. Gifford H. A heroine of our time // Times lit. supplement. London, 1976. № 3894. P. 1342-1343. вверх
11. Bickert E. Anna Akhmatova: Silence a plusieurs voix. Paris, 1970. 125 p. вверх
12. Об Ахматовой и Т.С. Элиоте см.: Топоров В.Н. "К отзвукам западно-европейской поэзии у Ахматовой (Т.С. Элиот). // Intern. J. of slavic ling. a poetics. The Hague, 1973. № I6. Р. 157-176., а также Нива Ж. Барочная поэма // Ахматовский сборник. Париж, 1989. С. 99-108. вверх
13. Haight A. Anna Akhmatova: A poetic piligrimage. N.Y.; L.: Oxford univ. press, 1976. X, 213 p. вверх
14. Найман А. Рассказы о Анне Ахматовой. М., 1989. С. 114-115. вверх
15. Оставляем в стороне книгу: Strakhovsky L.J. Craftsmen of the word. Three poets of modern Russia. Goumilev. Akhmatova. Mandelstam. Cambrige (Mass.), 1949: не столько из-за срока ее давности, сколько в связи с мнением самой А.А. Ахматовой, которая в письме 18 февраля 1962 г. Александру Ранниту, живущему в США эстонскому поэту, литературоведу, искусствоведу, подготавливавшему работу о ней, предупреждала: "...писаниями Георгия Иванова и Л. Страховского пользоваться нельзя. В них нет ни единого слова правды". (Ахматова А. Сочинения… Т. 2., С. ЗО4). вверх
16. Rosslyn W. The prince, the fool and the nunnery: Religious theme in the early poetry of Anna Akhmatova. Amersham, 1984. - VIII, 256 p. вверх
17. Kline G.L. Religious Theme In Soviet literature // Aspects of religion in Soviet Union 1917-1967 / Ed. by Marshall R.H. Chicago a. London, 1971. P. 158. вверх
18. Struve N. Les themes chretlens dans l'oevere d'Osip Mandelshtam / Ed. by Blane A. The Hague: Paris, 1975. P. 305. вверх
19. Driver S. Anna Akhmatova. N.Y. 1972. вверх
20. Нива Ж. Указ. соч. С. 107-108. вверх
21. Бердяев Н. О назначении человека: опыт парадоксальной этики. Париж, 1931. С. 135-164. вверх
22. Rosslyn W. Указ. соч. Р. 212. вверх
23. Leiter Sh. Akhmatova's Peterburg. Philadelphia, 1983. P. 193. вверх
24. Verheul K. The theme of the time in the poetry of Anna Akhmatova. The Hague-Paris, 1971. 233 p.; Ketchian S. The poetry of Anna Akhmatova. A conquest of time a. space. Munchen, 1986. 225 p. вверх
25. Berlin I. Meetings with Russian writers // Berlin I. Personal impressions. N.Y., 1980. P. 188-210. Русский перевод см. в книге А. Наймана "Рассказы о Анне Ахматовой", с. 267-292. вверх
26. Van der Eng-Lidmeier J. Reception as a theme in Akhmatova's later poetry // Russ. lit. Amsterdam, 1984. Vol. 15. № 1. P. 83-149. вверх
27. Russ. lit. Amsterdam, 1984. Vol. 15. № 1. P. 51-82. вверх
28. Это мнение приведено в статье: Волков С. "Реквием Анны Ахматовой и Джона Тавенера" // Новое русское слово. Париж, 1982. 4.IV. С. 10. вверх
29. Франк В. Бег времени // Ахматова А. Сочинения... Т. 2. С. 51-52. вверх
30. Bayley J. Указ. соч. Р. 147, 159. вверх
31. Rosslin W. Указ. соч. P. 1. вверх
32. Fowles J. The Aristos. London, 1984. P. 199-200. вверх
1. Более полно эта тема освещена в моем обзоре "Творчество есть акт свободы". Ахматова в европейской и американской критике // Русская литература в зарубежных исследованиях 1980-х годов (Розанов, Хлебников, Ахматова, Мандельштам, Бахтин). М., 1990. С. 75-112. вверх
2. Цит. по: Ахматова А. Соч.: В З т. Мюнхен-Париж. 1967-1983. Т. 2. С. 365-366. вверх
3. Заметим, что первыми переводчиками Ахматовой за рубежом были русские; в Италии - поэтесса Раиса Нальди-Олькиницкая, в Англии - Наталия Даддингтон, дочь русского писателя А. Эртеля. вверх
4. The Slavonic & East European Rev. July 1967. Vol. XLY. № 105. p. 474-496. вверх
5. Эткинд Е. "...Как Феникс из пепла". Поэзия Анны Ахматовой на Западе: Германия и Франция // Иностранная литература. М., 1989. № 2. С. 226-232. вверх
6. Bayley J. Poems with a heroine // Bayley J. The order of battle at Trafalgar: A. other essays. London, 1987. P. 144. вверх
7. Anna Akhmatova / Sel. a. transl. by Coffin L., Introd by Brodsky J. New-York. 1984. вверх
8. Струве H. Восемь часов с Ахматовой // Ахматова А. Соч.: В З тт., Т. 2. С. 337. вверх
9. Цит. по: Bayley J. Указ. соч. P. 152. вверх
10. Gifford H. A heroine of our time // Times lit. supplement. London, 1976. № 3894. P. 1342-1343. вверх
11. Bickert E. Anna Akhmatova: Silence a plusieurs voix. Paris, 1970. 125 p. вверх
12. Об Ахматовой и Т.С. Элиоте см.: Топоров В.Н. "К отзвукам западно-европейской поэзии у Ахматовой (Т.С. Элиот). // Intern. J. of slavic ling. a poetics. The Hague, 1973. № I6. Р. 157-176., а также Нива Ж. Барочная поэма // Ахматовский сборник. Париж, 1989. С. 99-108. вверх
13. Haight A. Anna Akhmatova: A poetic piligrimage. N.Y.; L.: Oxford univ. press, 1976. X, 213 p. вверх
14. Найман А. Рассказы о Анне Ахматовой. М., 1989. С. 114-115. вверх
15. Оставляем в стороне книгу: Strakhovsky L.J. Craftsmen of the word. Three poets of modern Russia. Goumilev. Akhmatova. Mandelstam. Cambrige (Mass.), 1949: не столько из-за срока ее давности, сколько в связи с мнением самой А.А. Ахматовой, которая в письме 18 февраля 1962 г. Александру Ранниту, живущему в США эстонскому поэту, литературоведу, искусствоведу, подготавливавшему работу о ней, предупреждала: "...писаниями Георгия Иванова и Л. Страховского пользоваться нельзя. В них нет ни единого слова правды". (Ахматова А. Сочинения… Т. 2., С. ЗО4). вверх
16. Rosslyn W. The prince, the fool and the nunnery: Religious theme in the early poetry of Anna Akhmatova. Amersham, 1984. - VIII, 256 p. вверх
17. Kline G.L. Religious Theme In Soviet literature // Aspects of religion in Soviet Union 1917-1967 / Ed. by Marshall R.H. Chicago a. London, 1971. P. 158. вверх
18. Struve N. Les themes chretlens dans l'oevere d'Osip Mandelshtam / Ed. by Blane A. The Hague: Paris, 1975. P. 305. вверх
19. Driver S. Anna Akhmatova. N.Y. 1972. вверх
20. Нива Ж. Указ. соч. С. 107-108. вверх
21. Бердяев Н. О назначении человека: опыт парадоксальной этики. Париж, 1931. С. 135-164. вверх
22. Rosslyn W. Указ. соч. Р. 212. вверх
23. Leiter Sh. Akhmatova's Peterburg. Philadelphia, 1983. P. 193. вверх
24. Verheul K. The theme of the time in the poetry of Anna Akhmatova. The Hague-Paris, 1971. 233 p.; Ketchian S. The poetry of Anna Akhmatova. A conquest of time a. space. Munchen, 1986. 225 p. вверх
25. Berlin I. Meetings with Russian writers // Berlin I. Personal impressions. N.Y., 1980. P. 188-210. Русский перевод см. в книге А. Наймана "Рассказы о Анне Ахматовой", с. 267-292. вверх
26. Van der Eng-Lidmeier J. Reception as a theme in Akhmatova's later poetry // Russ. lit. Amsterdam, 1984. Vol. 15. № 1. P. 83-149. вверх
27. Russ. lit. Amsterdam, 1984. Vol. 15. № 1. P. 51-82. вверх
28. Это мнение приведено в статье: Волков С. "Реквием Анны Ахматовой и Джона Тавенера" // Новое русское слово. Париж, 1982. 4.IV. С. 10. вверх
29. Франк В. Бег времени // Ахматова А. Сочинения... Т. 2. С. 51-52. вверх
30. Bayley J. Указ. соч. Р. 147, 159. вверх
31. Rosslin W. Указ. соч. P. 1. вверх
32. Fowles J. The Aristos. London, 1984. P. 199-200. вверх
|
|
|
|