Творчество А. Ахматовой пронизывает тема прошлого, тема памяти и неразрывно связанная с ними тема творчества, назначения художника на земле. Глубокое осознание своего предназначения и одновременно трагизм непонимания, разлад между поэтом и "толпой" постоянно присутствуют в ее лирике, эволюционируя в соответствии с изменением мировоззренческих и творческих установок. Так, в стихотворении 1915 г. "Нам свежесть слов и чувства простоту" поэт высказывает убеждение в необходимости "расточать", а не "копить" свой дар, однако не рассчитывает на понимание, а, наоборот, готов встретить "злорадное глумление" и "равнодушие" толпы, В стихотворении 1925 г. "О, знала ль я, когда в одежде белой" вновь звучит тема художника и толпы: Муза входит в тесный приют поэта, чтобы навсегда припасть к окаменелой лире, однако на "предсмертную мольбу" поэта люди вновь отвечают беспощадным смехом.
В более широком аспекте проблема художника, переплетаясь с темой памяти, звучит в символическом стихотворении 1940 г. "Подвал памяти", в котором осознание нетождественности поэта самому себе граничит с потерей рассудка. В контексте данной проблематики стихотворение 1959 г. "Надпись ка книге" ("Из-под каких развалин говорю...") представляет особый интерес для анализа, ибо в нем объединяются основные проблемы лирики Ахматовой (тема памяти, трагического разлада с собой, назначения художника), однако разрешение эти проблемы обретают на новом мировоззренческом и философском уровне. В этой связи возникает тот аспект проблемы, который, с нашей точки зрения, в какой-то мере приоткрывает творческую лабораторию писателя. Речь идет о несомненной связи стихотворения с мироощущением грузинской поэзии. Формально эта связь выявлена в эпиграфе к стихотворению, взятому из поэмы Шота Руставели "Витязь в тигровой шкуре" - "Что отдал - то твое". В данном случае эпиграф - не случайность, а закономерный и продуманный выбор автора, явившийся следствием многолетнего постижения грузинской поэтической культуры. Попытаемся обосновать свою мысль.
Стихотворение существует в двух редакциях, каждая из которых по-своему характерна и интересна. Первая строфа в первой редакции звучит так:
Тициан Табидзе всегда читал свои стихи по-грузински. Иногда он читал их мне, а я старалась глубоко вникнуть в них, лучше постичь их звучание на языке поэта... Тициана мы все очень любили. Это был очень теплый, искренний человек, всей душой преданный поэзии, живущий в искусстве... Всей своей жизнью, творчеством, неутомимой деятельностью Тициан Табидзе и Паоло Яшвили крепили дружбу между нашими литературами, между поэтами Грузии и России" (II, 210).
Таким образом, появление эпиграфа к стихотворению "Надпись на книге" далеко не случайно. Грузинская культура была знакома Ахматовой и привлекала ее, о чем свидетельствуют ее переводы стихов П. Яшвили, И. Гришашвили и ряда других грузинских поэтов. В свою очередь, и у П. Яшвили есть стихотворение "Письмо А. Ахматовой", написанное как бы от имени женщины под псевдонимом Е. Дариани.
Помимо непосредственного знакомства с Грузией и ее культурой, Ахматова восприняла Кавказ и Грузию как традиционные темы русской поэзии, что не могло не повлиять на ее поэтическое видение. Свидетельством этого являются стихотворения "Здесь Пушкина изгнанье началось" (1927), "Кавказское" (1927), "Конец Демона" (1961), в которых пушкинские, лермонтовские и врубелевские традиции в изображении Кавказа, Грузии, демонической темы у Ахматовой соединялись с собственными наблюдениями и ощущениями поэта, находили оригинальное воплощение. Автор как бы вместе с Лермонтовым вновь переживает трагедию Тамары и Демона:
Стихотворение "Надпись на книге" в данном аспекте, на наш взгляд, приоткрывает еще одну грань во взаимоотношениях русской литературы с традициями грузинской поэтической культуры.
В более широком аспекте проблема художника, переплетаясь с темой памяти, звучит в символическом стихотворении 1940 г. "Подвал памяти", в котором осознание нетождественности поэта самому себе граничит с потерей рассудка. В контексте данной проблематики стихотворение 1959 г. "Надпись ка книге" ("Из-под каких развалин говорю...") представляет особый интерес для анализа, ибо в нем объединяются основные проблемы лирики Ахматовой (тема памяти, трагического разлада с собой, назначения художника), однако разрешение эти проблемы обретают на новом мировоззренческом и философском уровне. В этой связи возникает тот аспект проблемы, который, с нашей точки зрения, в какой-то мере приоткрывает творческую лабораторию писателя. Речь идет о несомненной связи стихотворения с мироощущением грузинской поэзии. Формально эта связь выявлена в эпиграфе к стихотворению, взятому из поэмы Шота Руставели "Витязь в тигровой шкуре" - "Что отдал - то твое". В данном случае эпиграф - не случайность, а закономерный и продуманный выбор автора, явившийся следствием многолетнего постижения грузинской поэтической культуры. Попытаемся обосновать свою мысль.
Стихотворение существует в двух редакциях, каждая из которых по-своему характерна и интересна. Первая строфа в первой редакции звучит так:
Из-под каких развалин говорю,Во второй редакции первая строфа несколько видоизменена:
Из-под какого я кричу обвала!
Я снова все на свете раздарю,
И этого еще мне будет мало1.
Из-под каких развалин говорю,Как видно из сопоставления двух редакций, они, с одной стороны, продолжают основные мотивы лирики Ахматовой (разлад с собой, трагедия непонимания и т.д.). Есть даже словесные совпадения с образами стихотворения "Подвал памяти". Ср. в "Подвале памяти":
Из-под какого я кричу обвала,
Как в негашеной извести горю,
Под сводами зловонного подвала2.
Когда спускаюсь с фонарем в подвал.Однако, с другой стороны, в первой редакции есть две строки, которые говорят о новом подходе к проблеме, о попытке ее иного решения:
Мне кажется - опять глухой обвал
За мной по узкой лестнице грохочет. (I, 181)
Я снова все на свете раздарю,Здесь уже явно чувствуется перекличка с эпиграфом и в более широком смысле, обнаруживается связь с грузинской философией ("что отдал - то твое"), ибо не только творчеству Руставели, но и вообще всей грузинской культуре, начиная с фольклора, присущ гармонический взгляд на мир, стремление к единению, а не к разъединению, будь то отношение человека к природе, к духовным традициям или друг к другу. Эти свойства грузинского мироощущения потому и притягивали русских поэтов, что в Грузии, как структуре, они видели ту органическую связь народа с интеллигенцией, истории с современностью, благодаря которой эта страна не испытала, по словам Пастернака, перерыва в своем развитии. Грузия стала источником вдохновения для русской поэзии еще и потому, что за внешним великолепием обнаруживалось то глубинное начало, которое помогало русским поэтам обрести гармонию с миром и с собой. Если в творчестве Мандельштама, Пастернака, Заболоцкого, Тихонова, Антокольского и некоторых других поэтов это воздействие грузинского мироощущения проявляется очень ярко, то лирика Ахматовой с этой точки зрения обычно не рассматривалась, т.к. связи Ахматовой с Грузией считались ие столь глубокими. Действительно, циклов и стихов о Грузии у Ахматовой нет, но интерес к этой стране и ее поэтической культуре у Анны Андреевны был. Об этом свидетельствуют ее воспоминания о встречах с Тицианом Табидзе и Паоло Яшвили, а также переводы грузинской поэзии, сделанные ею. В частности, вспоминая замечательных грузинских поэтов - друзей Тициана Табидзе и Паоло Яшвили, Ахматова пишет: "С Тицианом Табидзе и его другом Паоло Яшвили я познакомилась в начале 30-х годов у Бориса Леонидовича Пастернака. Тициан и Паоло - эти два имени представляли в то время для нас, русских поэтов, Грузию... Во время встреч велись нескончаемые разговоры о поэзии, о литературе, читались стихи, переводы...
И этого еще мне будет мало.
Тициан Табидзе всегда читал свои стихи по-грузински. Иногда он читал их мне, а я старалась глубоко вникнуть в них, лучше постичь их звучание на языке поэта... Тициана мы все очень любили. Это был очень теплый, искренний человек, всей душой преданный поэзии, живущий в искусстве... Всей своей жизнью, творчеством, неутомимой деятельностью Тициан Табидзе и Паоло Яшвили крепили дружбу между нашими литературами, между поэтами Грузии и России" (II, 210).
Таким образом, появление эпиграфа к стихотворению "Надпись на книге" далеко не случайно. Грузинская культура была знакома Ахматовой и привлекала ее, о чем свидетельствуют ее переводы стихов П. Яшвили, И. Гришашвили и ряда других грузинских поэтов. В свою очередь, и у П. Яшвили есть стихотворение "Письмо А. Ахматовой", написанное как бы от имени женщины под псевдонимом Е. Дариани.
Помимо непосредственного знакомства с Грузией и ее культурой, Ахматова восприняла Кавказ и Грузию как традиционные темы русской поэзии, что не могло не повлиять на ее поэтическое видение. Свидетельством этого являются стихотворения "Здесь Пушкина изгнанье началось" (1927), "Кавказское" (1927), "Конец Демона" (1961), в которых пушкинские, лермонтовские и врубелевские традиции в изображении Кавказа, Грузии, демонической темы у Ахматовой соединялись с собственными наблюдениями и ощущениями поэта, находили оригинальное воплощение. Автор как бы вместе с Лермонтовым вновь переживает трагедию Тамары и Демона:
Здесь Пушкина изгнанье началосьПосле рассмотрения стихотворения "Надпись на книге" в генезисе "грузинских" поэтических и творческих истоков лирики Ахматовой, можно уже с некоторой долей уверенности сказать, что Грузия находилась в поле ее поэтического зрения, и, вероятно, эпическая мудрость второй строфы в какой-то мере связана с грузинской поэтической традицией. Конечно, нельзя ограничивать творческие поиски автора одной тематикой, безусловно, были и другие импульсы к написанию стихотворения (психологические, социальные, политические), однако разрешение всех волнующих поэта проблем в данном стихотворении происходит в оптимистическом ключе, и в этом одно из проявлений воздействия грузинской жизнеутверждающей поэтической стихии:
И Лермонтова кончилось изгнанье.
Здесь горных трав легко благоуханье,
И только раз мне видеть удалось
У озера, в густой тени чинары,
В тот предвечерний и жестокий час -
Сияние неутоленных глаз
Бессмертного любовника Тамары. (I, 174)
Я притворилась смертною зимойВо втором варианте:
И исчные навек закрыла двери,
Но все-таки узнают голос мой,
И все-таки ему опять поверят.
Я притворюсь беззвучною зимойГолос поэта вновь звучит "из-под развалин" памяти и судьбы, и ему вновь верят, Ахматова преодолевает разлад между миром и собой, вновь подтверждая мудрость руставелиевского афоризма: "что отдал - то твое".
И вечные навек захлопну двери... (I, 334).
Стихотворение "Надпись на книге" в данном аспекте, на наш взгляд, приоткрывает еще одну грань во взаимоотношениях русской литературы с традициями грузинской поэтической культуры.