Говорить о сложившемся образе Ахматовой в документальном кино, конечно, несколько преждевременно. Существуют пока всего три* неигровых фильма о ней, снятых в нашей стране. Это "Листки из дневника" (сценарист Лев Шилов, режиссер Василий Катанян, Центральная студия документальных фильмов), "Реквием" (сценарист Ирина Муравьева, режиссер Константин Артюхов, Лентелефильм) и "Личное дело Анны Ахматовой" (сценаристы Семен Аранович и Елена Игнатова, режиссер Семен Аранович, Ленфильм). Кроме того, есть десятиминутный сюжет в киножурнале "Советская Россия" (1987. № 8, режиссер Калинина) о самой Ахматовой и о народном музее Ахматовой в Ленинграде, при СПТУ-84, а также небольшой любительский фильм, снятый выпускниками этого же СПТУ на кладбище в Комарове.
Какую-то пищу для размышлений эти фильмы все же дают.
Общеизвестно, что неигровое кино не только успешно конкурирует с игровым, создавая на основе документальных кадров свою художественную среду, свои образы, но в то же время берет на себя отчасти и функцию общечеловеческой памяти. Иные незатейливо снятые хроникальные кадры говорят нам о прошлом, о его духе и смысле больше, чем страницы исторических трудов и воспоминаний. Они, подобно запахам в романе Марселя Пруста, разом воскрешают вдруг всю картину, атмосферу "утраченного времени". Поэтому, когда речь идет об Ахматовой и документальном кино, правомерно, в первую очередь, говорить о чисто документальных кадрах, сохранивших нам живое лицо, ее жесты, ее манеру говорить, читать стихи. Такие кадры бесценны.
Кинопленок, запечатлевших живую Ахматову, до обидного мало, хотя она жила вместе с нами, в век развитой техники. Это кадры, снятые итальянским телевидением во время вручения ей премии Этна-Таормина (там она читает стихи, что особенно ценно), и небольшая любительская
Почему так мало этих кинолент? Причины тому разные. Прежде всего, в те времена идеологическим начальством это вовсе не поощрялось, а скорее наоборот. Стоит вспомнить хотя бы, какой скандал разыгрался по поводу съемок Семеном Арановичем похорон Ахматовой - кого-то в Ленинградской студии документальных фильмов сняли с работы, пленку на долгие годы положили на полку.
В те годы я работала в литературной редакции Ленинградского телевидения. Целого фильма об Ахматовой нам снимать никто бы, конечно, не разрешил, но включать в передачи ее стихи, упоминать ее имя вроде бы не возбранялось, хотя иногда их и пытался вычеркнуть заместитель директора студии Струженцов, спущенный для укрепления студии "сверху", из Обкома. Помню, как изымал он однажды из стихотворения Ахматовой "Летний сад" следующие строки:
В те времена, начиная с 1962 г., я и мои товарищи по работе Бетти Шварц, Розалия Копылова, Елена Шмакова не раз уговаривали Анну Андреевну сняться на кинопленку с чтением стихов, с воспоминаниями, но она всегда наотрез отказывалась. Иногда говорила королевскую фразу: "Я благосклонно это обдумаю". В следующий раз повторялось то же самое. Записать свой голос на магнитофон - пожалуйста. И мы, конечно, записывали: стихи, воспоминания о Блоке, о Лозинском, специально написанные для наших передач...
Позже я много думала о том, почему Анна Андреевна так не хотела появляться на экране. Обычно, когда мы записывали ее голос на магнитофон, и я спрашивала: "Анна Андреевна, что же мы будем на экране показывать?" - она отвечала, улыбаясь: "Показывайте мои молодые портреты". И мне вспоминались ее строки:
Были, наверное, и другие причины этих отказов. Ахматовой, столько лет находившейся в суровой опале, претило все, связанное с прессой. Она писала Анатолию Найману из Италии: "У меня уже были журналисты. Грозят телевидением." А советское телевидение, кино, газеты она и подавно воспринимала как чуждый ей официальный мир, мир лжи и пошлости. Я думаю, что ее взгляд на телевидение нашел свое отражение в том, как описал А. Найман в своей глубокой и талантливой книге "Рассказы о Анне Ахматовой" приезд к ней в Комарове моих коллег - он изобразил их назойливыми пошляками, хотя это были люди совсем иного толка, делавшие незаурядные передачи о Лозинском, о Булгакове (кстати, он допустил неточность - записывались тогда в Комарове воспоминания не о Блоке, а о Лозинском)2.
Возможно, было у Ахматовой и желание сохранить свой сложившийся у читателей поэтический образ, не пустить в свою жизнь посторонний взгляд, не появиться перед толпой на экране. Тут к месту вспомнить известные слова Пушкина в письме к Вяземскому: "Зачем жалеешь ты о потере записок Байрона? черт с ними! Слава богу, что потеряны. Он исповедался в своих стихах, невольно, увлеченный восторгом поэзии... Оставь любопытство толпе и будь заодно с гением."3
Прочитав книгу А. Наймана, я совсем было примирилась с тем, что мы так и не уговорили Ахматову сниматься - что ж, такова была ее воля! Но совсем недавно, увидев в фильме С. Арановича упомянутые уже кадры итальянской хроники -
Таким образом, в распоряжении создателей фильмов были ее прекрасные, выразительные фотопортреты, ее голос, лучше кого бы то ни было на свете читающий ее стихи, ее рукописи, дома, в которых она жила, правда, уже далеко не все; наконец, ее живые друзья. И уникальные кадры, снятые С. Арановичем на ее похоронах.
Все три фильма посвящены, в общем-то, одной теме - трагической судьбе поэта. Именно скорее судьбе, чем поэзии, хотя, конечно, судьба и поэзия всегда сплетены воедино. Это и понятно - впервые предоставилась возможность сказать правду о судьбе Ахматовой с экрана. Это обусловлено временем, закономерно именно сейчас, когда нам открылось столько новых трагических фактов нашего прошлого, когда впервые опубликован, наконец, целиком "Реквием".
Анализировать фильм "Листки из дневника" я не буду, так как он не представляется мне большой творческой удачей; в нем есть интересно решенные эпизоды, но в целом он получился иллюстративно-биографическим, цельный образ в нем не создан.
Я буду говорить, в основном, о фильме, на мой взгляд, наиболее значительном и масштабном на сегодняшний день - о фильме "Личное дело Анны Ахматовой". Я бы назвала этот фильм яростным, - хотя ярость его, как любое подлинное чувство, спрятана глубоко, никому не навязывается. Эпиграфом к фильму можно было бы поставить строки Кюхельбекера:
Но сквозь эту тему гибели русской культуры просвечивает другая, еще более глубокая - отношения поэта и власти предержащей, вечный спор между ними. Это старинная проблема нашей культуры, и не только нашей. Об этой культурологической паре: "монарх-поэт" писал А.М. Панченко в своей книге "Русская культура в канун петровских реформ": "В диалоге поэт берет верх над монархом" (речь идет об анекдотах из "Фацеций". - И.М.) и далее: "Все же в паре "поэт-монарх" с самого ее появления в официальной культуре Москвы ощущается драматизм. Покончил с традицией лишь Пушкин - в 30-х годах XIX в. поэт сбросил путы высочайшей опеки"5. Покончил ли? Марина Цветаева в этюде "Пушкин и Пугачев" пишет про "жутко-автобиографический элемент" в диалоге Пугачев-Гринев и проводит такую параллель:
В документальном кино эта тема в такой обнаженности встала, пожалуй, впервые. Она намечена уже в самом названии фильма - "Личное дело Анны Ахматовой", в композиционном приеме, сопоставляющем несопоставимое, втискивающем великого поэта в принятый властью узкий лист личного дела, которое ведется на каждого гражданина страны всю жизнь и хранится в недрах учреждений. На графы личного дела накладывается фотография Ахматовой-девочки... А дальше на экране во многих параллельных эпизодах разворачивается скрытый спор между поэтом и властью, борьба, со стороны поэта невольная. Поэт тоже призван быть властителем - властителем дум, пророком. Он не борется с властью, он существует сам по себе, желая только независимости, но факт его независимого существования уже оскорбляет власть, и власть, особенно при тоталитарном режиме, стремится либо приручить его, поставить себе на службу, либо уничтожить.
Арановичу удалось показать, до какого трагического исхода дошел диалог: Поэт-монарх - и заставить зрителя пережить этот трагизм.
В фильме много документальных кадров и фотографий похорон, это своего рода лейтмотив: кроме похорон самой Ахматовой, похороны Блока, Маяковского. Режиссер помещает рядом с похоронами Поэта похороны злодеев - Сталина и другие правительственные похороны, и работая на контрасте, выигрывает, побеждает вместе с Поэтом.
Фильм "Личное дело Анны Ахматовой" - черно-белый, так как почти весь состоит из фотографий и хроники былых лет. Это придает ему графическую строгость. Подснятые сейчас кадры - тоже почти черно-белые, с коричневатым оттенком. Это - полуобгоревшие во время недавнего пожара книги на полках Библиотеки Академии Наук (переосмысление слов: "Рукописи не горят"), железнодорожные пути, ведущие к месту расстрела Гумилева, пригородный лесок Бернгардовки вдоль железнодорожного полотна и смыкающиеся с тяжелым лязгом буфера товарных вагонов - тоже своего рода лейтмотив, символ насилия...
Монтаж в фильме Арановича сделан настолько выразительно, что происходит переосмысление и превращение рядовых документальных кадров в глубокие символы. Так получилось с рушащимся храмом Христа-Спасителя, с Хрущевым на карусели - эти кадри стали символом целой эпохи. Есть и еще один запоминающийся кадр-символ. Огромный, рукоплещущий зал заседаний, на трибуне - аплодиру-
Одно кз мощных выразительных средств, часто применяемых Арановичем, - контраст, контрапункт. Идут кадры гражданской панихиды по Ахматовой в Доме писателя им. Маяковского в Ленинграде - люди проходят мимо гроба, внимательно всматриваясь в ее лицо. Режиссер, переосмысляя снятое им двадцать три года назад, задерживает кадр, останавливает, заставляет его медленно двигаться назад и снова вперед. Люди как бы колышутся над гробом Ахматовой, ушедшие в себя, подавленные горем. А за кадром звучат слова доклада Жданова о том, что поэзия Ахматовой никому не нужна, убога и далека от народа. Возникает поистине драматическая, даже саркастическая напряженность. В фильме нет ни одного лишнего слова, в нем вообще нет дикторского текста. За кадром звучат лишь слова самой Ахматовой - из автобиографической ее прозы, из книги Лидии Корнеевны Чуковской о ней - их читают две актрисы. И совсем немного стихов - в исполнении самой Ахматовой. Фильм "Личное дело Анны Ахматовой" получился очень плотным, насыщенным по смыслу, необычайно внутренне напряженным, "взрывоопасным".
Анализировать и оценивать фильм К. Артюхова "Реквием" я не могу, так как принимала участие в его создании. Скажу лишь несколько слов о его замысле и работе над ним7.
Анна Ахматова всегда была для меня воплощением высшей духовной свободы. В стране несвободных духом, полурабов, всегда знающих, что можно и чего нельзя, до каких пределов разрешено, она оставалась - все годы - внутренне свободной, как немногие. Она просто не принимала участия во всеобщей лжи. Она жила и писала так, словно не существует страшного давления государства, она словно не замечала власть имущих. За свободу надо платить - и она заплатила сполна - многолетней нищетой, одиночеством, гибелью близких, страхом за сына, трижды репрессированного, собственным уделом литературного изгоя в родной стране. Она жила в своем отдельном мире - мире большой поэ-
С внутренней свободой, видимо, связан и очень важный для поэта путь исследовательского бесстрашия, срывания сентиментальных и утешительных масок - путь, характерный для поэзии XX в. Это бесстрашие было свойственно Ахматовой в высшей степени. Стоит вспомнить хотя бы Шестую из "Северных элегий" - "Есть три эпохи у воспоминаний...", психологически точнейшую картину угасания дорогих когда-то воспоминаний, безжалостного бега времени и бессилия человека перед ним.
Безжалостность - и, в первую очередь, к самому себе - в познании истины тоже является принадлежностью внутренней свободы. Отсюда рождается бесстрашие перед жизнью и смертью: я все знаю - труды, муки, разочарования - но все равно иду на это, живу, верю; нечто, подобное блоковскому:
"У каждого поэта своя трагедия, иначе он не поэт," - писала Ахматова. Без трагедии нет поэта - поэзия живет и дышит над самой пропастью трагического, "бездны мрачной на краю". Но здесь была такая боль, такая цепь несчастий, разрывов, потерь, такой постоянный дамоклов меч над головой - и такой силы преодоление и вживание в судьбу!
"Я как петербургская каменная тумба", - сказала как-то Анна Андреевна З.Б. Томашевской, своему давнишнему другу, дочери известного пушкиниста. Каменные и чугунные тумбы стояли раньше у ворот почти каждого дома, кое-где остались и до сих пор - невозможным оказалось их уничтожить, вывернуть из земли. Вот такой запас своей несокрушимой внутренней прочности и имела в виду Анна Андреевна, прибегая к этому горько-ироничному сравнению.
Об этой способности поэта противостоять эпохе, о победе поэзии над страшным временем нам и хотелось сделать фильм. Но как сместить в него всю сложность и своего рода отрешенность поэзии Ахматовой, как не упростить?...
Рассказать об Ахматовой должны были, по моему первоначальному замыслу, разные люди, что соответствовало бы полифоничности ее творчества. Хотелось собрать в фильме как можно больше людей, близко знавших ее, - ведь их сви-
Все это, конечно, в тридцатиминутный фильм вместиться не могло, прибавить нам метраж отказывались. Режиссер предложил вложить весь материал в рамки ахматовского "Реквиема", сделав его основой сценарного хода, - форма достаточно емкая. Сначала я сопротивлялась этой идее, мне казалось, что это обеднит тему, потом оценила ее композиционную конструктивность, хотя кое в чем она нас ограничила, что-то неизбежно упростилось.
Мы сняли для фильма гораздо меньше людей, чем я предполагала, - Л.Я. Гинзбург и В.В. Иванова, рассказывающих о своих встречах с Ахматовой, размышляющих о ее творчестве и судьбе, и ее сына Л.Н. Гумилева. В дальнейшем получилось так, что Гумилев яркостью своей личности вытеснил из фильма всех остальных. Фильм превратился в какой-то мере в диалог матери и сына - в фильме звучит голос Ахматовой, читающей стихи из "Реквиема".
Мы предполагаем снять еще один фильм - фильм воспоминаний об Ахматовой, в который войдут неиспользованные, но очень содержательные кадры с Л.Я. Гинзбург и В.В. Ивановым. Эта предстоящая работа даст нам возможность рассказать о поэте в других аспектах.
Первые три документальных фильма об Ахматовой, вышедшие друг за другом в течение 1988-89 г., конечно, далеко не исчерпали ахматовской темы. Наверное, их можно упрекнуть в излишней политизации, хотя, как я уже говорила, это обусловлено сегодняшним днем. К глубинам творчества Ахматовой, к ее вневременной сути они и не подступили. Не знаю, насколько это вообще возможно средствами кино. У кино довольно непростые отношения с поэзией. Фильм "Листки из дневника" показал, как опасно сочетать стихи с прямым изображением того, о чем идет в них речь, какая иллюстративность при этом получается. Стихи в кино могут звучать лишь на кадрах, связанных с ними сложной цепью зрительных ассоциаций, снятых в их ритме.
Тем не менее надеюсь, что неигровое кино еще не раз обратится к Ахматовой, расскажет, к примеру, о ее царско-
Какую-то пищу для размышлений эти фильмы все же дают.
Общеизвестно, что неигровое кино не только успешно конкурирует с игровым, создавая на основе документальных кадров свою художественную среду, свои образы, но в то же время берет на себя отчасти и функцию общечеловеческой памяти. Иные незатейливо снятые хроникальные кадры говорят нам о прошлом, о его духе и смысле больше, чем страницы исторических трудов и воспоминаний. Они, подобно запахам в романе Марселя Пруста, разом воскрешают вдруг всю картину, атмосферу "утраченного времени". Поэтому, когда речь идет об Ахматовой и документальном кино, правомерно, в первую очередь, говорить о чисто документальных кадрах, сохранивших нам живое лицо, ее жесты, ее манеру говорить, читать стихи. Такие кадры бесценны.
Кинопленок, запечатлевших живую Ахматову, до обидного мало, хотя она жила вместе с нами, в век развитой техники. Это кадры, снятые итальянским телевидением во время вручения ей премии Этна-Таормина (там она читает стихи, что особенно ценно), и небольшая любительская
С. 149
восьмимиллиметровая пленка - Ахматова идет по дорожке, опираясь на палку (эти кадры сняты Никой Николаевной Глен в Подмосковье, в Голицыне). Вот и все.Почему так мало этих кинолент? Причины тому разные. Прежде всего, в те времена идеологическим начальством это вовсе не поощрялось, а скорее наоборот. Стоит вспомнить хотя бы, какой скандал разыгрался по поводу съемок Семеном Арановичем похорон Ахматовой - кого-то в Ленинградской студии документальных фильмов сняли с работы, пленку на долгие годы положили на полку.
В те годы я работала в литературной редакции Ленинградского телевидения. Целого фильма об Ахматовой нам снимать никто бы, конечно, не разрешил, но включать в передачи ее стихи, упоминать ее имя вроде бы не возбранялось, хотя иногда их и пытался вычеркнуть заместитель директора студии Струженцов, спущенный для укрепления студии "сверху", из Обкома. Помню, как изымал он однажды из стихотворения Ахматовой "Летний сад" следующие строки:
И замертво спят сотни тысяч шаговЧто-то почудилось ему в этих строках подозрительное, крамольное, какой-то намек на власть имущих врагов Ахматовой, что ли. Но они, я думаю, вряд ли разгуливали когда-либо по Летнему саду, - скорее, ездили мимо него в черных "Волгах". Дело, конечно, не в Струженцове. Он, как и сотки ему подобных, был исполнителем, винтиком четко действующей системы, за спиной его стояли козловы, толстиковы, романовы и многие другие. Но, как это всегда бывает, кое-что и он усугублял...
Врагов и друзей, друзей и врагов...1
В те времена, начиная с 1962 г., я и мои товарищи по работе Бетти Шварц, Розалия Копылова, Елена Шмакова не раз уговаривали Анну Андреевну сняться на кинопленку с чтением стихов, с воспоминаниями, но она всегда наотрез отказывалась. Иногда говорила королевскую фразу: "Я благосклонно это обдумаю". В следующий раз повторялось то же самое. Записать свой голос на магнитофон - пожалуйста. И мы, конечно, записывали: стихи, воспоминания о Блоке, о Лозинском, специально написанные для наших передач...
Позже я много думала о том, почему Анна Андреевна так не хотела появляться на экране. Обычно, когда мы записывали ее голос на магнитофон, и я спрашивала: "Анна Андреевна, что же мы будем на экране показывать?" - она отвечала, улыбаясь: "Показывайте мои молодые портреты". И мне вспоминались ее строки:
С. 150
Нам свежесть слов и чувства простотуМожет быть, ей хотелось остаться в воображении читателей ослепительной красавицей портретов ее молодости? Но в то же время она соглашалась позировать фотографу. Может быть, она считала, что ее глубокий, выразительный голос передает ее стихи сам по себе лучше, нежели в сочетании с ее старческим лицом, что лицо не будет соответствовать голосу и стихам. Я согласна с Л.А. Шиловым, который считает, что голос живее изображения, во всяком случае фотографического. Тут есть какая-то тайна. Я думаю, что звучащий голос со всеми его придыханиями, особенностями тембра, интонацией создает иллюзию жизни, присутствия умершего человека, словно он говорит из соседней комнаты.
Терять не то ль, что живописцу - зренье,
Или актеру - голос и движенье,
А женщине прекрасной - красоту? (I, 84)
Были, наверное, и другие причины этих отказов. Ахматовой, столько лет находившейся в суровой опале, претило все, связанное с прессой. Она писала Анатолию Найману из Италии: "У меня уже были журналисты. Грозят телевидением." А советское телевидение, кино, газеты она и подавно воспринимала как чуждый ей официальный мир, мир лжи и пошлости. Я думаю, что ее взгляд на телевидение нашел свое отражение в том, как описал А. Найман в своей глубокой и талантливой книге "Рассказы о Анне Ахматовой" приезд к ней в Комарове моих коллег - он изобразил их назойливыми пошляками, хотя это были люди совсем иного толка, делавшие незаурядные передачи о Лозинском, о Булгакове (кстати, он допустил неточность - записывались тогда в Комарове воспоминания не о Блоке, а о Лозинском)2.
Возможно, было у Ахматовой и желание сохранить свой сложившийся у читателей поэтический образ, не пустить в свою жизнь посторонний взгляд, не появиться перед толпой на экране. Тут к месту вспомнить известные слова Пушкина в письме к Вяземскому: "Зачем жалеешь ты о потере записок Байрона? черт с ними! Слава богу, что потеряны. Он исповедался в своих стихах, невольно, увлеченный восторгом поэзии... Оставь любопытство толпе и будь заодно с гением."3
Прочитав книгу А. Наймана, я совсем было примирилась с тем, что мы так и не уговорили Ахматову сниматься - что ж, такова была ее воля! Но совсем недавно, увидев в фильме С. Арановича упомянутые уже кадры итальянской хроники -
С. 151
Ахматова, красивая особой старческой красотой, величавая, в накинутой на голову ажурной шали, читает стихи:Когда я ночью жду ее привода,- я опять поняла, как безмерно много мы потеряли, и горько пожалела об этом...
Жизнь, кажется висит на волоске... (I, 173)
Таким образом, в распоряжении создателей фильмов были ее прекрасные, выразительные фотопортреты, ее голос, лучше кого бы то ни было на свете читающий ее стихи, ее рукописи, дома, в которых она жила, правда, уже далеко не все; наконец, ее живые друзья. И уникальные кадры, снятые С. Арановичем на ее похоронах.
Все три фильма посвящены, в общем-то, одной теме - трагической судьбе поэта. Именно скорее судьбе, чем поэзии, хотя, конечно, судьба и поэзия всегда сплетены воедино. Это и понятно - впервые предоставилась возможность сказать правду о судьбе Ахматовой с экрана. Это обусловлено временем, закономерно именно сейчас, когда нам открылось столько новых трагических фактов нашего прошлого, когда впервые опубликован, наконец, целиком "Реквием".
Анализировать фильм "Листки из дневника" я не буду, так как он не представляется мне большой творческой удачей; в нем есть интересно решенные эпизоды, но в целом он получился иллюстративно-биографическим, цельный образ в нем не создан.
Я буду говорить, в основном, о фильме, на мой взгляд, наиболее значительном и масштабном на сегодняшний день - о фильме "Личное дело Анны Ахматовой". Я бы назвала этот фильм яростным, - хотя ярость его, как любое подлинное чувство, спрятана глубоко, никому не навязывается. Эпиграфом к фильму можно было бы поставить строки Кюхельбекера:
Горька судьба поэтов всех племен;Этот фильм гораздо шире судьбы и трагедии Ахматовой, он - о трагедии всей страны, о трагедии ее поэтов - друзей и современников Ахматовой, о трагедии духа - и этим он передает масштабность трагедии самой Ахматовой. Он воспринимается как мартиролог наших поэтов. Через судьбу Ахматовой проходят и перекрещиваются с ней в фильме судьбы Гумилева, Блока, Мандельштама, Цветаевой, Пастернака, Маяковского, Солженицына.
Тяжеле всех судьба казнит Россию...4
С. 152
Фильм начинается с прекрасных кадров итальянской кинохроники: Ахматова читает свои стихи из цикла "Тайны ремесла", а сразу за этим идут кадры, в которых все рушится - сбрасывают с церковных куполов кресты, падает взорванной храм Христа-Спасителя, стягивают с пьедестала памятник Александру III с перетянутым веревками бронзовым лицом... Зти уже знакомые нам по другим фильмам кадры приобретают здесь глубокий символический смысл и сразу настраивают на трагический лад.Но сквозь эту тему гибели русской культуры просвечивает другая, еще более глубокая - отношения поэта и власти предержащей, вечный спор между ними. Это старинная проблема нашей культуры, и не только нашей. Об этой культурологической паре: "монарх-поэт" писал А.М. Панченко в своей книге "Русская культура в канун петровских реформ": "В диалоге поэт берет верх над монархом" (речь идет об анекдотах из "Фацеций". - И.М.) и далее: "Все же в паре "поэт-монарх" с самого ее появления в официальной культуре Москвы ощущается драматизм. Покончил с традицией лишь Пушкин - в 30-х годах XIX в. поэт сбросил путы высочайшей опеки"5. Покончил ли? Марина Цветаева в этюде "Пушкин и Пугачев" пишет про "жутко-автобиографический элемент" в диалоге Пугачев-Гринев и проводит такую параллель:
"Самозванец-врага-за правду-отпустил.В эпоху тоталитаризма в нашей стране отношения поэта и власти приняли и вовсе жуткие, кровавые очертания.
Самодержец-поэта-за прапду-приковал."6
В документальном кино эта тема в такой обнаженности встала, пожалуй, впервые. Она намечена уже в самом названии фильма - "Личное дело Анны Ахматовой", в композиционном приеме, сопоставляющем несопоставимое, втискивающем великого поэта в принятый властью узкий лист личного дела, которое ведется на каждого гражданина страны всю жизнь и хранится в недрах учреждений. На графы личного дела накладывается фотография Ахматовой-девочки... А дальше на экране во многих параллельных эпизодах разворачивается скрытый спор между поэтом и властью, борьба, со стороны поэта невольная. Поэт тоже призван быть властителем - властителем дум, пророком. Он не борется с властью, он существует сам по себе, желая только независимости, но факт его независимого существования уже оскорбляет власть, и власть, особенно при тоталитарном режиме, стремится либо приручить его, поставить себе на службу, либо уничтожить.
С. 153
Только что читала Ахматова, звучал ее голос, смотрело на нас ее прекрасное лицо - и вот уже на экране появляется Сталин, его хищная улыбка и усы, Вышинский, произносящий громогласно, с трибуны, слова о происках японских шпионов; мы слышим гром оваций народа, видим какие-то веселые пляски на сцене, чем-то вдруг напоминающие рыбьи пляски на сковороде. А в это время гибнут поэты - пророки страны - один за другим. И к дьявольской улыбке Сталина на экране подпечатываются титрами его известные слова: "А как там Ахматова?" Монарх не забывает о Поэте, он интересуется своим антиподом, своей не дающейся в руки и непобежденной жертвой. Это садистский и в то же время вполне обусловленный интерес. А после уникальных документальных кадров, в которых Хрущев вместе с Микояном катается на карусели и примеряет с беспечным смехом принятую в дар от кого-то белую папаху, на экране появляется вдохновенное лицо Пастернака и звучат за кадром известные слова Семичастного о том, что Пастернак "оказался хуже свиньи..."Арановичу удалось показать, до какого трагического исхода дошел диалог: Поэт-монарх - и заставить зрителя пережить этот трагизм.
В фильме много документальных кадров и фотографий похорон, это своего рода лейтмотив: кроме похорон самой Ахматовой, похороны Блока, Маяковского. Режиссер помещает рядом с похоронами Поэта похороны злодеев - Сталина и другие правительственные похороны, и работая на контрасте, выигрывает, побеждает вместе с Поэтом.
Фильм "Личное дело Анны Ахматовой" - черно-белый, так как почти весь состоит из фотографий и хроники былых лет. Это придает ему графическую строгость. Подснятые сейчас кадры - тоже почти черно-белые, с коричневатым оттенком. Это - полуобгоревшие во время недавнего пожара книги на полках Библиотеки Академии Наук (переосмысление слов: "Рукописи не горят"), железнодорожные пути, ведущие к месту расстрела Гумилева, пригородный лесок Бернгардовки вдоль железнодорожного полотна и смыкающиеся с тяжелым лязгом буфера товарных вагонов - тоже своего рода лейтмотив, символ насилия...
Монтаж в фильме Арановича сделан настолько выразительно, что происходит переосмысление и превращение рядовых документальных кадров в глубокие символы. Так получилось с рушащимся храмом Христа-Спасителя, с Хрущевым на карусели - эти кадри стали символом целой эпохи. Есть и еще один запоминающийся кадр-символ. Огромный, рукоплещущий зал заседаний, на трибуне - аплодиру-
С. 154
ющий Сталин и члены правительства, а внизу, под самой трибуной, словно придавленный ее огромной тяжестью, лицом к залу - маленький мальчик с испуганным лицом, хрупкий и одинокий. Как он туда попал, неизвестно, может быть, отстал от октябрятской делегации с цветами, уже покинувшей зал, но это документальная фотография. Этот словно придавленный трибуной мальчик как бы напоминанием еще раз появится на крупном плане в самом конце фильма.Одно кз мощных выразительных средств, часто применяемых Арановичем, - контраст, контрапункт. Идут кадры гражданской панихиды по Ахматовой в Доме писателя им. Маяковского в Ленинграде - люди проходят мимо гроба, внимательно всматриваясь в ее лицо. Режиссер, переосмысляя снятое им двадцать три года назад, задерживает кадр, останавливает, заставляет его медленно двигаться назад и снова вперед. Люди как бы колышутся над гробом Ахматовой, ушедшие в себя, подавленные горем. А за кадром звучат слова доклада Жданова о том, что поэзия Ахматовой никому не нужна, убога и далека от народа. Возникает поистине драматическая, даже саркастическая напряженность. В фильме нет ни одного лишнего слова, в нем вообще нет дикторского текста. За кадром звучат лишь слова самой Ахматовой - из автобиографической ее прозы, из книги Лидии Корнеевны Чуковской о ней - их читают две актрисы. И совсем немного стихов - в исполнении самой Ахматовой. Фильм "Личное дело Анны Ахматовой" получился очень плотным, насыщенным по смыслу, необычайно внутренне напряженным, "взрывоопасным".
Анализировать и оценивать фильм К. Артюхова "Реквием" я не могу, так как принимала участие в его создании. Скажу лишь несколько слов о его замысле и работе над ним7.
Анна Ахматова всегда была для меня воплощением высшей духовной свободы. В стране несвободных духом, полурабов, всегда знающих, что можно и чего нельзя, до каких пределов разрешено, она оставалась - все годы - внутренне свободной, как немногие. Она просто не принимала участия во всеобщей лжи. Она жила и писала так, словно не существует страшного давления государства, она словно не замечала власть имущих. За свободу надо платить - и она заплатила сполна - многолетней нищетой, одиночеством, гибелью близких, страхом за сына, трижды репрессированного, собственным уделом литературного изгоя в родной стране. Она жила в своем отдельном мире - мире большой поэ-
С. 155
зии. Она стояла - посреди хаоса разрушения - словно последняя, случайно забытая разрушителями часовня.С внутренней свободой, видимо, связан и очень важный для поэта путь исследовательского бесстрашия, срывания сентиментальных и утешительных масок - путь, характерный для поэзии XX в. Это бесстрашие было свойственно Ахматовой в высшей степени. Стоит вспомнить хотя бы Шестую из "Северных элегий" - "Есть три эпохи у воспоминаний...", психологически точнейшую картину угасания дорогих когда-то воспоминаний, безжалостного бега времени и бессилия человека перед ним.
Безжалостность - и, в первую очередь, к самому себе - в познании истины тоже является принадлежностью внутренней свободы. Отсюда рождается бесстрашие перед жизнью и смертью: я все знаю - труды, муки, разочарования - но все равно иду на это, живу, верю; нечто, подобное блоковскому:
За мученья, за гибель - я знаю -Всю глубину пережитой Ахматовой трагедии я поняла лишь тогда, когда прочла книгу Л.К. Чуковской о ней, почти физически ощутила весь ужас тридцатых годов - подобный ужасу тех снов, в которых некуда бежать, негде спрятаться, - тебя везде настигнут.
Все равно: принимаю тебя!8
"У каждого поэта своя трагедия, иначе он не поэт," - писала Ахматова. Без трагедии нет поэта - поэзия живет и дышит над самой пропастью трагического, "бездны мрачной на краю". Но здесь была такая боль, такая цепь несчастий, разрывов, потерь, такой постоянный дамоклов меч над головой - и такой силы преодоление и вживание в судьбу!
"Я как петербургская каменная тумба", - сказала как-то Анна Андреевна З.Б. Томашевской, своему давнишнему другу, дочери известного пушкиниста. Каменные и чугунные тумбы стояли раньше у ворот почти каждого дома, кое-где остались и до сих пор - невозможным оказалось их уничтожить, вывернуть из земли. Вот такой запас своей несокрушимой внутренней прочности и имела в виду Анна Андреевна, прибегая к этому горько-ироничному сравнению.
Об этой способности поэта противостоять эпохе, о победе поэзии над страшным временем нам и хотелось сделать фильм. Но как сместить в него всю сложность и своего рода отрешенность поэзии Ахматовой, как не упростить?...
Рассказать об Ахматовой должны были, по моему первоначальному замыслу, разные люди, что соответствовало бы полифоничности ее творчества. Хотелось собрать в фильме как можно больше людей, близко знавших ее, - ведь их сви-
С. 156
детельства бесценны; показать все места в нашем городе, связанные с ее именем, начиная с царскосельских парков и улиц, с еще сохранившихся зданий гимназий, где учились она и Гумилев, кончая квартирой на улице Ленина и комаровской "будкой". Петербург, который так много значил в жизни Ахматовой, должен был объединить весь мaтеpиaл, стать фоном фильма. И не просто фоном, а так же, как и в жизни ее, и в поэзии,- действующим лицом, героем, участником событий, тем местом, где "под аркой, на Галерной, наши тени навсегда".Все это, конечно, в тридцатиминутный фильм вместиться не могло, прибавить нам метраж отказывались. Режиссер предложил вложить весь материал в рамки ахматовского "Реквиема", сделав его основой сценарного хода, - форма достаточно емкая. Сначала я сопротивлялась этой идее, мне казалось, что это обеднит тему, потом оценила ее композиционную конструктивность, хотя кое в чем она нас ограничила, что-то неизбежно упростилось.
Мы сняли для фильма гораздо меньше людей, чем я предполагала, - Л.Я. Гинзбург и В.В. Иванова, рассказывающих о своих встречах с Ахматовой, размышляющих о ее творчестве и судьбе, и ее сына Л.Н. Гумилева. В дальнейшем получилось так, что Гумилев яркостью своей личности вытеснил из фильма всех остальных. Фильм превратился в какой-то мере в диалог матери и сына - в фильме звучит голос Ахматовой, читающей стихи из "Реквиема".
Мы предполагаем снять еще один фильм - фильм воспоминаний об Ахматовой, в который войдут неиспользованные, но очень содержательные кадры с Л.Я. Гинзбург и В.В. Ивановым. Эта предстоящая работа даст нам возможность рассказать о поэте в других аспектах.
Первые три документальных фильма об Ахматовой, вышедшие друг за другом в течение 1988-89 г., конечно, далеко не исчерпали ахматовской темы. Наверное, их можно упрекнуть в излишней политизации, хотя, как я уже говорила, это обусловлено сегодняшним днем. К глубинам творчества Ахматовой, к ее вневременной сути они и не подступили. Не знаю, насколько это вообще возможно средствами кино. У кино довольно непростые отношения с поэзией. Фильм "Листки из дневника" показал, как опасно сочетать стихи с прямым изображением того, о чем идет в них речь, какая иллюстративность при этом получается. Стихи в кино могут звучать лишь на кадрах, связанных с ними сложной цепью зрительных ассоциаций, снятых в их ритме.
Тем не менее надеюсь, что неигровое кино еще не раз обратится к Ахматовой, расскажет, к примеру, о ее царско-
С. 157
сельской юности и ее молодом окружении или о "Поэме без героя" - с подробным документальным комментарием. Три фильма, о которых шла речь, - лишь первый ракурс неисчерпаемой темы.Примечания
* Доклад был сделан в мае 1989 года, тогда же писалась статья. К концу 1990 г. число документальных фильмов об Ахматовой увеличилось. См. например, фильм, снятый на московской студии телевидения "Остался профиль кем-то обведенный", 1990, режиссер Г.А. Самойлова. вверх
1. Ахматова А. Соч.: В 2 т. М., 1986. T. I. C. 235. вверх
2. Найман А.Г. Рассказы о Анне Ахматовой. М., 1989. С. 121-122. вверх
3. Пушкин А.С. Полн. собр. соч.: В 10 т. М., 1958. Т. 10. С. 190. вверх
4. Кюхельбекер В.К. Избр. произв.: В 2 т. М.-Л., 1967. Библиотека поэта. Большая серия. T. I. C. 314. вверх
5. Панченко A.M. Русская культура в канун петровских реформ. Л., 1984. С. З. вверх
6. Цветаева М.И. Соч.: В 2 т. М.. 1980. Т. 2. С. 375. вверх
7. О фильме "Реквием" см. также в статье И.А. Муравьевой "Послесловие к фильму" // Звезда. 1989. № 6. С.176-181. вверх
8. Блок А.А. Собр. соч.: В 8 т. М.-Л., 1960-1963. Т. 2. С. 272.вверх
* Доклад был сделан в мае 1989 года, тогда же писалась статья. К концу 1990 г. число документальных фильмов об Ахматовой увеличилось. См. например, фильм, снятый на московской студии телевидения "Остался профиль кем-то обведенный", 1990, режиссер Г.А. Самойлова. вверх
1. Ахматова А. Соч.: В 2 т. М., 1986. T. I. C. 235. вверх
2. Найман А.Г. Рассказы о Анне Ахматовой. М., 1989. С. 121-122. вверх
3. Пушкин А.С. Полн. собр. соч.: В 10 т. М., 1958. Т. 10. С. 190. вверх
4. Кюхельбекер В.К. Избр. произв.: В 2 т. М.-Л., 1967. Библиотека поэта. Большая серия. T. I. C. 314. вверх
5. Панченко A.M. Русская культура в канун петровских реформ. Л., 1984. С. З. вверх
6. Цветаева М.И. Соч.: В 2 т. М.. 1980. Т. 2. С. 375. вверх
7. О фильме "Реквием" см. также в статье И.А. Муравьевой "Послесловие к фильму" // Звезда. 1989. № 6. С.176-181. вверх
8. Блок А.А. Собр. соч.: В 8 т. М.-Л., 1960-1963. Т. 2. С. 272.вверх
|
|
|
|