| А если когда-нибудь в этой стране Воздвигнуть задумают памятник мне - Согласье на это дают торжество, Но только с условьем... Ахматова, Реквием (Эпилог). Покажи мне веру твою без дел твоих, а я покажу тебе веру мою из дел моих. Соборное послание Св. Иакова (II,13). |
Столетие, истекшее после пушкинского "Памятника" (1836), дало нашей поэзии много значительных имен; не оно не показало ни у кого решимости сравняться с Пушкиным и вступить с ним - именно на этой стезе - а соперничество. И - в духе Горация, Ломоносова и Державина и, наконец, вслед за Пушкиным - своих "Памятников" за упомянутое столетие не писал у нас никто (исключая разве "Памятник" брюсовский, созданный чуть ли не буквально "по должности" - на что в юбилей Брюсова в 1923 г. с соответственной этому добродушной иронией откликнулся Борис Пастернак:
Литературная наука пыталась, при случае, как-то восполнить это и действовать если и без опоры на чьи-то прямые слова "я памятник себе воздвиг", то с помощью собственных размышлений. Хорошо помнится наиболее значительное: В.Я. Лакшин говорил, например, в связи с не столь давним блоковским юбилеем, что Пушкин двадцатого века - это Александр Блок2. Действительно, казалось бы: почти все свои последние дела Блок старался делать по Пушкину, даже по-пушкински. Речь "О назначении поэта" (1921); "Пушкин! Тайную свободу пели мы вослед тебе!" (1921). Можно сюда добавить и впечатляющую уже своим заглавием статью "Без божества, без вдохновенья" (1921), где снова твердо проводится пушкинская мера (позволяющая, кстати, разделить поэзию Анны Ахматовой и тогдашний "акмеизм").
Не все то пушкинское, которое было для Блока важным и у него прозвучало, наукой замечено. Не все замечено и из того, что поздний Блок делал в расхождение с Пушкиным, Пушкину вопреки. Скажем, он называл источником вдохновения, в речи "О назначении поэта", глубины "родимого хаоса"; или, там же, приписывал слова Моцарта о гармонии "одинокому Сальери". Конечно, этой отдельной своей погрешности за собой не замечал и Блок; но величину расстояния между Пушкиным и собой он, очевидно, понимал при всей преданности Пушкину. Пушкиным двадцатого века, и любых веков он сам считал, очевидно, Пушкина как такового: не случаен блоковский призыв, чтобы Пушкин поддержал немые борения культуры сегодня и духовно направлял их, оставаясь современником любому дню, даже "черному".
Блоковские раздумья над Пушкиным пришлись на самое начало двадцатых годов. И находились они на уровне, который в ближайшие к Октябрю годы был у нас, скорее всего, высшим.
К приходу 125-летнего пушкинского юбилея (1924) созрели крупнейшие послеблоковские силы. Если для Блока Пушкин - это Петроград и "Медный всадник", то Есенин и Маяковский в эти дни оглядываются, естественно, на московский памятник у Страстного монастыря.
"Не ставьте памятник в Рязани!"5 - завершает одну из своих пушкинских тем Есенин в 1925 г.
Вопрос о дальнейших приближениях к традиции "Памятника" долго оставался открытым. А они обозначились.
Напомним, что уже в 1911 г. появились ахматовские стихи, отметившие столетие лицея -первый подступ к Пушкину: "Смуглый отрок бродил по аллеям..." Далее, в 1924 г. Ахматова обращается к ученым изысканиям в области пушкинистики. У царскосельской темы ("Смуглый отрок..."), у ахматовского пушкиноведения налицо свои итоги. Но какой отклик получил именно "Памятник" в духовном и художественном мире поэтессы?
Прежде всего заметим, что более поздний, после Есенина и Маяковского, XX век раздвинул панораму давней традиции "Памятника" не столько через новые современные приращения к ней, сколько обновив наши знания о глубине ее истоков, принадлежащих прошлому человечества. И именно Ахматова участвовала в этом плодотворном обращении назад: причем не от Пушкина к, скажем, Шекспиру, Джами или Петрарке, и даже не от Пушкина к латинской классике (где рядом с "Памятником" осваивались темы величавого спокойствия Музы, милости к поверженным6) - а уже в сугубейшую древность, чуть ли не за две тысячи лет до великого римлянина.
В книге "Лирика Древнего Египта" (1965), а затем в первом томе "Библиотеки всемирной литературы" - "Поэзия и проза Древнего Востока" - были напечатаны древнеегипетские стихи "Прославление писцов":
Знал ли сам Гораций, что его "Exegi monumentum" - это не первое и новое слово, дерзость и изобретательность которого должны были обескуражить всех в его времени, в его времени, в его стране? Что его "Памятник" - это продолжение разговора, который начался в мировой словесности очень давно? М. Кацнельсон в предисловии к "Лирике Древнего Египта" (1965) замечал, что "знаменитая ода Горация... во многих отношениях ближе к "Прославлению писцов", чем к пушкинскому "Памятнику" - но высказывал допущение, что Гораций о связи своей оды с древнеегипетской поэзией "очевидно, не подозревал". Однако разве не столь же допустимо думать, что Гораций эту связь осознавать был способен? Ведь то, что для нас есть Египет и далекий, и мертвый -оно же для средиземноморского писателя из эпохи, говоря образно, Цезаря и Клеопатры было и довольно близким, и вполне еще живым, И если предполагать как раз это (так что Гораций становится из первооткрывателя преемником уже не в наших поздних, а и в своих собственных представлениях о себе), то у него намного понятнее и "бронза", и состязание слова именно с пирамидами8.
Предположение о принадлежности первоисточника Древнему Египту (а более ранний "Памятник", чем "Прославление писцов", мы назвать затрудняемся) неизбежно упрочивает те версии, согласно которым к египетскому миру тяготеет и образность пушкинского "Памятника": "Я памятник себе воздвиг нерукотворный". "Александрийский столп" как Фаросский светоч и т.п.
Однако оставим версии пушкиноведения ради размышлений о поэзии XX века. Принадлежность перевода совершенно определенному лицу с его собственной творческой и общественной судьбой исключительно важна.
Древний (египетский) "Памятник", который в круг наших представлений о пушкинском и допушкинском вошел благодаря А.А. Ахматовой, соединяет с Пушкиным как отдаленных предшественников Горация, так и подвижников нового послепушкинского времени? Но происходит это не только в силу причастности художника XX века к делу самого перевода.
Ведь если переводчик - Ахматова, то вполне оправдан целый ряд вопросов, направленных на исследование в том же ключе и ее самостоятельного творчества. Например, а не было ли у Анны Ахматовой еще и своего "Памятника", не переводного, а полностью собственного, с уже совершенно личным, не заимствованным ниоткуда сюжетом в традиционной теме? Не было ли у нее исповеди, близкой к итогу всего пути, с такими измерениям, которые бы уже не предшествовали пушкинским, подобно "Прославлению писцов", а совсем по-новому осваивали бы пришедшее издали?
Можно заговорить здесь об эпилоге к "Реквиему", где строки о возможном памятнике есть. Но, намечая мысль об этом возможном рукотворно-вещественном монументе -
Действительно: если посмотреть на ахматовский перевод с египетского папируса как на вклад в Пушкиниану, то в ореоле древнего первоисточника кое-что видится более определенно и в наследии собственно Ахматовой.
Вслушаемся в настрой стихотворения Анны Андреевны помеченного у нее в одной из рукописей Вербным воскресеньем 1961 г. Тогда приближалось 125-летие пушкинского "Я памятник себе воздвиг", и Ахматова записывает следующие строки о своем жизненном деле, о "милости к падшим" и о самоутверждении через нее:
Современница Есенина и Маяковского начинает свой "Памятник" с такой же условности и сослагательности - "если", - какая звучала у них в 1924 г. Исподволь идет перекличка и в эпилоге "Реквиема": "а если когда-нибудь в этой стране...". Попутно, или, лучше сказать, исходно, эта модальность поставлена в связь с образами, взятыми у другого современника и отчасти соратника. Ибо как именно "говаривал Кузмин покойный"?
Конечно, искать тождества с Пушкиным здесь столь же безнадежно, сколь при любых сопоставлениях далекого. Здесь нет свидетельства о зависимости от высокой Музы; здесь нет и "послушности" самой Музы еще более высокому "веленью". Однако когда Анна Андреевна ищет своему достоинству меру не собственно в смирении и при этом все же настаивает на чрезвычайности своей доли и своих обретений, мы еще едва ли выходим из русла той традиции, в которой может быть осознана такая исповедь художника. Вглядимся в оттенки соответствующей образности.
Снова поставим, однако, автобиографически-мифологическое сплетение из поздней ахматовской лирики - от "милости к падшим", от "рука дающего не оскудеет" до предельной на свете личной силы - в связь со словами, которые под именем Ахматовой дошли к нам не от М. Кузмина, а из Египта как такового. Есть все основания задуматься при этом: историко-литературный разум поэтессы, возможно, ощущает не только былинную (Святогор) глубину предыстории нового слова. Ахматова уводит наш взгляд в ту самую область, о которой замечалось, что она лишь предположительно знакома Горацию и крайне гадательно - Пушкину, но с которой все же соотносимы и они оба. Так в стихотворении "Если б все, кто помощи душевной..." Ахматова предлагает не просто краткую, сдержанно-гордую повесть о себе, а именно новый "Памятник". Первой у нас после Пушкина и даже с большей, чем у него, безусловностью, поэтесса заговаривает о совершенно самобытной величине выпавшего ей дела, о своем особенном месте в общих судьбах - и затрагивает самые давние из известных на сегодня истоков этого жанра.
Сравним некоторые оценки Пушкина и Ахматовой, по итогам их путей в искусстве: "Гордое сознание того, что не власть и сила, а дух и культура дают бессмертие, продиктовало Пушкину стихотворение "Я памятник себе воздвиг нерукотворный...", ставшее его поэтическим завещанием11; "Ощущение личной жизни как жизни национальной, исторической, как миссии избранничества... Вот откуда и сила памяти... и чувство истории, и силы для нового пути"12. За известным сходством этих оценок - хотя бы в интонации - присутствует логика, позволяющая сказать еще несколько слов о линии "Памятника" в наследии Ахматовой. Пусть - признаем это - архаичные, библейские и былинные оттенки уводят прочтение ахматовского "Памятника" в столь отдаленнейшие во времени пределы, что его связь с самим Пушкиным оказывается от этого как-то приглушенной. А между тем не могла ли Ахматова, обдумывая итог своей судьбы, подчеркнуть отчетливее именно эту связь? На это мы предложили бы ответ, трояко объясняющий и обосновывающий слова и дела нового, послепушкинского XX века. С одной стороны, если мы обязаны Ахматовой хотя бы только прояснением древних истоков той поэтической традиции, которая увлекла Пушкина, то уже это одно есть не что иное, как ступень в развитии все той же русской Пушкинианы. Во-вторых, в той неизменной, много раз обнаруживающей себя - и выше уже не однажды затронутой - сослагательности, с которой наши новейшие поэты поднимали тему "Памятника", неумолимо проявляется их чуткость к факту некоего запрета, наложенного Пушкиным для других на буквальное воспроизведение его образца, по-прежнему и всегда недосягаемого: и послушание, и чутье на сам этот запрет есть, в конечном счете, согласно-добровольная покорность Пушкину и солидарность с ним. В-третьих же, нельзя миновать и специфику тех общественно-исторических обстоятельств, в сознании которых наше время так преуспело для решительной и строгой проверки подлинности человеческой "милости к падшим". Поэтому рядом с достаточно спокойным "рука дающего не оскудеет" стоило бы под конец упомянуть еще одно боговдохновенное речение. Как сказал в своем соборном послании апостол Иаков, "покажи мне веру твою без дел твоих, а я покажу тебе веру мою из дел моих". Завету показать веру из дел Ахматова и вняла в своем размышлении о пережитом; и, пожалуй, здесь послушание ее Музы веленью Божию все-таки налицо.
...Что сонному гражданскому стихупанегирик, в котором прослушивается отсылка более к Державину, чем к Пушкину.
Вы первый настежь дверь открыли...
Что я затем, быть может не умру.
Что до смерти теперь устав от гили,
Вы сами, было время, поутру
Линейкой нас не умирать учили!1 -
Литературная наука пыталась, при случае, как-то восполнить это и действовать если и без опоры на чьи-то прямые слова "я памятник себе воздвиг", то с помощью собственных размышлений. Хорошо помнится наиболее значительное: В.Я. Лакшин говорил, например, в связи с не столь давним блоковским юбилеем, что Пушкин двадцатого века - это Александр Блок2. Действительно, казалось бы: почти все свои последние дела Блок старался делать по Пушкину, даже по-пушкински. Речь "О назначении поэта" (1921); "Пушкин! Тайную свободу пели мы вослед тебе!" (1921). Можно сюда добавить и впечатляющую уже своим заглавием статью "Без божества, без вдохновенья" (1921), где снова твердо проводится пушкинская мера (позволяющая, кстати, разделить поэзию Анны Ахматовой и тогдашний "акмеизм").
Не все то пушкинское, которое было для Блока важным и у него прозвучало, наукой замечено. Не все замечено и из того, что поздний Блок делал в расхождение с Пушкиным, Пушкину вопреки. Скажем, он называл источником вдохновения, в речи "О назначении поэта", глубины "родимого хаоса"; или, там же, приписывал слова Моцарта о гармонии "одинокому Сальери". Конечно, этой отдельной своей погрешности за собой не замечал и Блок; но величину расстояния между Пушкиным и собой он, очевидно, понимал при всей преданности Пушкину. Пушкиным двадцатого века, и любых веков он сам считал, очевидно, Пушкина как такового: не случаен блоковский призыв, чтобы Пушкин поддержал немые борения культуры сегодня и духовно направлял их, оставаясь современником любому дню, даже "черному".
Блоковские раздумья над Пушкиным пришлись на самое начало двадцатых годов. И находились они на уровне, который в ближайшие к Октябрю годы был у нас, скорее всего, высшим.
К приходу 125-летнего пушкинского юбилея (1924) созрели крупнейшие послеблоковские силы. Если для Блока Пушкин - это Петроград и "Медный всадник", то Есенин и Маяковский в эти дни оглядываются, естественно, на московский памятник у Страстного монастыря.
Мечта! о могучем дареЭто Есенин. К той же бронзовой фигуре обращается Маяковский.
Того, кто русской стал судьбой.
Стою я на Тверском бульваре,
Стою и говорю с тобой. ...
Но, обреченный на гоненье,
Еще я долго буду петь...
Чтоб и мое степное пенье
Сумело бронзой прозвенеть3.
На Тверском бульвареИ в предельно благоговейном преклонении, и в бодром амикошонстве (если, конечно, различать эти подходы) хорошо заметно: равенство с Пушкиным мыслится только условно, предположительно и даже сослагательно: "бы", "чтобы", "мне бы полагается", "заложил бы".
очень к нам привыкли.
Ну, давайте,
подсажу
на пьедестал.
Мне бы
памятник при жизни
полагается по чину.4
"Не ставьте памятник в Рязани!"5 - завершает одну из своих пушкинских тем Есенин в 1925 г.
Вопрос о дальнейших приближениях к традиции "Памятника" долго оставался открытым. А они обозначились.
Напомним, что уже в 1911 г. появились ахматовские стихи, отметившие столетие лицея -первый подступ к Пушкину: "Смуглый отрок бродил по аллеям..." Далее, в 1924 г. Ахматова обращается к ученым изысканиям в области пушкинистики. У царскосельской темы ("Смуглый отрок..."), у ахматовского пушкиноведения налицо свои итоги. Но какой отклик получил именно "Памятник" в духовном и художественном мире поэтессы?
Прежде всего заметим, что более поздний, после Есенина и Маяковского, XX век раздвинул панораму давней традиции "Памятника" не столько через новые современные приращения к ней, сколько обновив наши знания о глубине ее истоков, принадлежащих прошлому человечества. И именно Ахматова участвовала в этом плодотворном обращении назад: причем не от Пушкина к, скажем, Шекспиру, Джами или Петрарке, и даже не от Пушкина к латинской классике (где рядом с "Памятником" осваивались темы величавого спокойствия Музы, милости к поверженным6) - а уже в сугубейшую древность, чуть ли не за две тысячи лет до великого римлянина.
В книге "Лирика Древнего Египта" (1965), а затем в первом томе "Библиотеки всемирной литературы" - "Поэзия и проза Древнего Востока" - были напечатаны древнеегипетские стихи "Прославление писцов":
Мудрые писцыЭто перевод А. Ахматовой, по словам автора статьи "Литература древнего Египта" М.А. Коростовцева, "мы слышим здесь мотив "нерукотворного памятника", прозвучавший на берегах Нила еще в конце II тысячелетия до новой эры"7.
Времен преемников самих богов,
Предрекавшие будущее,
Их имена сохранятся навеки.
Они ушли, завершив свое время,
Позабыты все их близкие.
Они не строили себе пирамид из меди
И надгробий из бронзы.
Не оставили после себя наследников,
Детей, сохранивших их имена.
Но они оставили свое наследство в писаниях,
В поучениях, сделанных ими.
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
Стань писцом, заключи это в своем сердце,
Чтобы имя твое стало таким же.
Книга лучше расписного надгробья
И прочной стены.
Написанное в книге возводит дома и пирамиды в
сердцах тех,
Кто повторяет имена писцов.
Чтобы на устах была истина.
Человек угасает, тело его становится прахом,
Все близкие его исчезают с земли,
Но писания заставляют вспоминать его
Устами тех, кто передает это в уста других.
Книга нужнее построенного дома,
Лучше гробниц на Западе,
Лучше роскошного дворца,
Лучше памятника в храме...
Знал ли сам Гораций, что его "Exegi monumentum" - это не первое и новое слово, дерзость и изобретательность которого должны были обескуражить всех в его времени, в его времени, в его стране? Что его "Памятник" - это продолжение разговора, который начался в мировой словесности очень давно? М. Кацнельсон в предисловии к "Лирике Древнего Египта" (1965) замечал, что "знаменитая ода Горация... во многих отношениях ближе к "Прославлению писцов", чем к пушкинскому "Памятнику" - но высказывал допущение, что Гораций о связи своей оды с древнеегипетской поэзией "очевидно, не подозревал". Однако разве не столь же допустимо думать, что Гораций эту связь осознавать был способен? Ведь то, что для нас есть Египет и далекий, и мертвый -оно же для средиземноморского писателя из эпохи, говоря образно, Цезаря и Клеопатры было и довольно близким, и вполне еще живым, И если предполагать как раз это (так что Гораций становится из первооткрывателя преемником уже не в наших поздних, а и в своих собственных представлениях о себе), то у него намного понятнее и "бронза", и состязание слова именно с пирамидами8.
Предположение о принадлежности первоисточника Древнему Египту (а более ранний "Памятник", чем "Прославление писцов", мы назвать затрудняемся) неизбежно упрочивает те версии, согласно которым к египетскому миру тяготеет и образность пушкинского "Памятника": "Я памятник себе воздвиг нерукотворный". "Александрийский столп" как Фаросский светоч и т.п.
Однако оставим версии пушкиноведения ради размышлений о поэзии XX века. Принадлежность перевода совершенно определенному лицу с его собственной творческой и общественной судьбой исключительно важна.
Древний (египетский) "Памятник", который в круг наших представлений о пушкинском и допушкинском вошел благодаря А.А. Ахматовой, соединяет с Пушкиным как отдаленных предшественников Горация, так и подвижников нового послепушкинского времени? Но происходит это не только в силу причастности художника XX века к делу самого перевода.
Ведь если переводчик - Ахматова, то вполне оправдан целый ряд вопросов, направленных на исследование в том же ключе и ее самостоятельного творчества. Например, а не было ли у Анны Ахматовой еще и своего "Памятника", не переводного, а полностью собственного, с уже совершенно личным, не заимствованным ниоткуда сюжетом в традиционной теме? Не было ли у нее исповеди, близкой к итогу всего пути, с такими измерениям, которые бы уже не предшествовали пушкинским, подобно "Прославлению писцов", а совсем по-новому осваивали бы пришедшее издали?
Можно заговорить здесь об эпилоге к "Реквиему", где строки о возможном памятнике есть. Но, намечая мысль об этом возможном рукотворно-вещественном монументе -
А если когда-нибудь в этой странеАхматова "Реквиема" преображает и оттеняет, хотя и до крайне скорбных тонов, все же начатое Маяковским и Есениным ("мне бы памятник...", "не надо памятник в Рязани"). Однако, что касается памяти и достоинства не собственно рукотворных, не требующих материального монумента - то этот критерий позволяет искать дальше, искать по каким-то иным направлениям; и именно египетское происхождение "Прославления писцов" невольно подсказывает приближение к одному из возможных ответов.
Воздвигнуть задумают памятник мне -
Действительно: если посмотреть на ахматовский перевод с египетского папируса как на вклад в Пушкиниану, то в ореоле древнего первоисточника кое-что видится более определенно и в наследии собственно Ахматовой.
Вслушаемся в настрой стихотворения Анны Андреевны помеченного у нее в одной из рукописей Вербным воскресеньем 1961 г. Тогда приближалось 125-летие пушкинского "Я памятник себе воздвиг", и Ахматова записывает следующие строки о своем жизненном деле, о "милости к падшим" и о самоутверждении через нее:
Если б все, кто помощи душевнойТаково ахматовское представление о себе - состоящее в связи и, на наш взгляд, сознательно поставленное поэтессой в связь с давно сложившейся традицией. А иными словами, не таково ли ахмвтовское "Я памятник себе воздвиг", как это понимала сама поэтесса вне всякой идеи овеществления в "скульптуре" и в "столпе"?
У меня просил на этом свете, -
Все юродивые и немые,
Брошенные жены и калеки,
Каторжники и самоубийцы, -
Мне прислали по одной копейке,
Стала б я "богаче всех в Египте",
Как говаривал Кузмин покойный...
Но они не слали мне копейки,
А со мной своей делились силой,
И я стала всех сильней на свете.
Так, что даже это мне не трудно9.
Современница Есенина и Маяковского начинает свой "Памятник" с такой же условности и сослагательности - "если", - какая звучала у них в 1924 г. Исподволь идет перекличка и в эпилоге "Реквиема": "а если когда-нибудь в этой стране...". Попутно, или, лучше сказать, исходно, эта модальность поставлена в связь с образами, взятыми у другого современника и отчасти соратника. Ибо как именно "говаривал Кузмин покойный"?
Если б я был ловким вором,Именно эти слова из раздела "Любовь" в "Александрийских песнях" М. Кузмина, родственных ориенталистским стилизациям русского модерна, воленс-ноленс направляют в ту сторону, где - далеко за Римом - встает совсем иная древность. Но что касается сослагательности в целом, то к концу стихотворения Ахматовой она снимается -
Обокрал бы я гробницу Менкаура,
Продал бы камни александрийским евреям,
Накупил бы земель и мельниц и стал бы
Богаче всех живущих в Египте...10
И я стала всех сильней на свете, -и в безусловно утвердительном тоне подхватывается - может быть, впервые у нас после Пушкина - нить решительного определения художником самого себя как творца ценностей личностных и для иных недостижимых. Таким образом и александрийско-египетское оказывается идущим уже не только от Кузмина.
Конечно, искать тождества с Пушкиным здесь столь же безнадежно, сколь при любых сопоставлениях далекого. Здесь нет свидетельства о зависимости от высокой Музы; здесь нет и "послушности" самой Музы еще более высокому "веленью". Однако когда Анна Андреевна ищет своему достоинству меру не собственно в смирении и при этом все же настаивает на чрезвычайности своей доли и своих обретений, мы еще едва ли выходим из русла той традиции, в которой может быть осознана такая исповедь художника. Вглядимся в оттенки соответствующей образности.
И я стала всех сильней на свете,это трансфигурация мотива из самой древней эпики, изданна озабоченной вопросом о тягости величия и силы человека. Мотив, конечно, отнюдь не только русский. Но если осознать его в знакомых старых образах нашей былины, мысль поэтессы особенно понятна. Могущество, когда-то непосильное Святогору и когда-то опасное его преемнику Илье Муромцу (опасное, даже будучи взятым наполовину), нашло своего нового скорбного и гордого обладателя. Качественно особое - по своей не собственно физической природе -такое величие и понято как былинное, и подчеркнуто в его новизне: оно уже не тягостно, уже не трудно; оно уже взято у людей, и разделено с ними (откуда, кстати, и выбор места для памятник; в "Реквиеме" - в средоточии массовых ужасов, на перекрестке множества бедственных судеб).
Так что даже это мне не трудно -
Снова поставим, однако, автобиографически-мифологическое сплетение из поздней ахматовской лирики - от "милости к падшим", от "рука дающего не оскудеет" до предельной на свете личной силы - в связь со словами, которые под именем Ахматовой дошли к нам не от М. Кузмина, а из Египта как такового. Есть все основания задуматься при этом: историко-литературный разум поэтессы, возможно, ощущает не только былинную (Святогор) глубину предыстории нового слова. Ахматова уводит наш взгляд в ту самую область, о которой замечалось, что она лишь предположительно знакома Горацию и крайне гадательно - Пушкину, но с которой все же соотносимы и они оба. Так в стихотворении "Если б все, кто помощи душевной..." Ахматова предлагает не просто краткую, сдержанно-гордую повесть о себе, а именно новый "Памятник". Первой у нас после Пушкина и даже с большей, чем у него, безусловностью, поэтесса заговаривает о совершенно самобытной величине выпавшего ей дела, о своем особенном месте в общих судьбах - и затрагивает самые давние из известных на сегодня истоков этого жанра.
Сравним некоторые оценки Пушкина и Ахматовой, по итогам их путей в искусстве: "Гордое сознание того, что не власть и сила, а дух и культура дают бессмертие, продиктовало Пушкину стихотворение "Я памятник себе воздвиг нерукотворный...", ставшее его поэтическим завещанием11; "Ощущение личной жизни как жизни национальной, исторической, как миссии избранничества... Вот откуда и сила памяти... и чувство истории, и силы для нового пути"12. За известным сходством этих оценок - хотя бы в интонации - присутствует логика, позволяющая сказать еще несколько слов о линии "Памятника" в наследии Ахматовой. Пусть - признаем это - архаичные, библейские и былинные оттенки уводят прочтение ахматовского "Памятника" в столь отдаленнейшие во времени пределы, что его связь с самим Пушкиным оказывается от этого как-то приглушенной. А между тем не могла ли Ахматова, обдумывая итог своей судьбы, подчеркнуть отчетливее именно эту связь? На это мы предложили бы ответ, трояко объясняющий и обосновывающий слова и дела нового, послепушкинского XX века. С одной стороны, если мы обязаны Ахматовой хотя бы только прояснением древних истоков той поэтической традиции, которая увлекла Пушкина, то уже это одно есть не что иное, как ступень в развитии все той же русской Пушкинианы. Во-вторых, в той неизменной, много раз обнаруживающей себя - и выше уже не однажды затронутой - сослагательности, с которой наши новейшие поэты поднимали тему "Памятника", неумолимо проявляется их чуткость к факту некоего запрета, наложенного Пушкиным для других на буквальное воспроизведение его образца, по-прежнему и всегда недосягаемого: и послушание, и чутье на сам этот запрет есть, в конечном счете, согласно-добровольная покорность Пушкину и солидарность с ним. В-третьих же, нельзя миновать и специфику тех общественно-исторических обстоятельств, в сознании которых наше время так преуспело для решительной и строгой проверки подлинности человеческой "милости к падшим". Поэтому рядом с достаточно спокойным "рука дающего не оскудеет" стоило бы под конец упомянуть еще одно боговдохновенное речение. Как сказал в своем соборном послании апостол Иаков, "покажи мне веру твою без дел твоих, а я покажу тебе веру мою из дел моих". Завету показать веру из дел Ахматова и вняла в своем размышлении о пережитом; и, пожалуй, здесь послушание ее Музы веленью Божию все-таки налицо.
Примечания
1. Пастернак Б. Стихотворения и поэмы. Л, 1965. С. 211-212. вверх
2. Лакшин Б. "О, я хочу безумно жить..." // Наука и жизнь. 198О. № 8. С. 111. вверх
3. Есенин С. Собр. соч.: В б т М. 1977. Т. 2. С. 145. вверх
4. Маяковский В. Полное собр. соч. Т. 6. М., 1957. С. 55-56. вверх
5. Есенин С. Указ. соч. С. 140. вверх
6. История всемирной литературы: В 9 т. М., 1983. Т. 1. С. 57. вверх
7. Там же. С. 57. вверх
8. В частности, в "Юбилейном гимне" Горация. См.: Гораций Флакк Квинт. Оды. Эподы. Сатиры. М. 1970. С. 212. вверх
9. Ахматова А. Соч.: В 2 т. М. 1986. Т. 1. С. 249. вверх
10. Кузмин М. Александрийские песни. Пг. 1921. С. 21-22. вверх
11. Лотман Ю.М. А.С. Пушкин. Л. 1981. C. 227. вверх
12. Эйхенбаум Б.М. Об А.А. Ахматовой. День поэзии 1967. Л. 1967. С. 169. вверх
1. Пастернак Б. Стихотворения и поэмы. Л, 1965. С. 211-212. вверх
2. Лакшин Б. "О, я хочу безумно жить..." // Наука и жизнь. 198О. № 8. С. 111. вверх
3. Есенин С. Собр. соч.: В б т М. 1977. Т. 2. С. 145. вверх
4. Маяковский В. Полное собр. соч. Т. 6. М., 1957. С. 55-56. вверх
5. Есенин С. Указ. соч. С. 140. вверх
6. История всемирной литературы: В 9 т. М., 1983. Т. 1. С. 57. вверх
7. Там же. С. 57. вверх
8. В частности, в "Юбилейном гимне" Горация. См.: Гораций Флакк Квинт. Оды. Эподы. Сатиры. М. 1970. С. 212. вверх
9. Ахматова А. Соч.: В 2 т. М. 1986. Т. 1. С. 249. вверх
10. Кузмин М. Александрийские песни. Пг. 1921. С. 21-22. вверх
11. Лотман Ю.М. А.С. Пушкин. Л. 1981. C. 227. вверх
12. Эйхенбаум Б.М. Об А.А. Ахматовой. День поэзии 1967. Л. 1967. С. 169. вверх
|
|
|
|