"...в 1936 я снова начинаю писать, но почерк у меня изменился, но голос уже звучит по-другому... Возврата к первой манере не может быть. Что лучше, что хуже, судить не мне. 1940 - апогей."1 Так определила сама Ахматова в автобиографических заметках тот период, который становится в ее творчестве периодом "второго рождения". Действительно, сороковой год во многих отношениях является для поэта годом переломным. Именно в это время формируется специфический ахматовский лироэпос: в основном завершается "Реквием", создается поэма "Путем всея земли", наконец, начинается работа над "Поэмой без героя". Во вступлении к ней уже поэтически сформулировано ахматовское мироощущение той поры: "Из года сорокового, / Как с башни, на все гляжу. / Как будто прощаюсь снова / С тем, с чем давно простилась, / Как будто перекрестилась / И под темные своды схожу" (I, 276).
Лев Озеров, размышляя о творческом пути Ахматовой, писал: "У ранней Ахматовой мы почти не встречаем произведений, в которых было бы описано и обобщено время... В позднейших же циклах историзм определяется как способ познания мира и бытия человека".2 Переход Ахматовой от, условно говоря, "внеисторизма" ранней лирики к "историзму" поздней был драматичен. Эта драма - личная и социальная - нашла воплощение в ряде ахматовских произведений второй половики тридцатых годов. Одно из них - стихотворение сорокового года "Ива".
В автобиографической ахматовской прозе читаем: "Как только появляется сознание, человек попадает в совершенно готовый и неподвижный мир, и самое естественное не верить, что этот мир некогда был иным".(II, 244). И дальше: "...Где-то около пятидесяти лет все начало жизни возвращается к нему. Этим объясняются некоторые мои стихи 1940 г. ("Ива", "Пятнадцатилетние руки..."), которые, как известно, вызвали упреки в том, что я тянусь к прошлому". (II, 244). "Тяга к прошлому", характерная для ахматовского творчества второй половины 1930-40-х гг., есть следствие ситуации духовного кризиса. В такой ситуации особенно актуализируется роль традиции как нравственной опоры в стремительно и катастрофически меняющемся бытии. Такая актуализация была особенно значима именно для Ахматовой, уже в первых книгах заявившей о себе как о наследнице и продолжательнице традиций русской классической литературы XIX в.
Закономерно, что уже в начальных откликах, посвященных ахматовской лирике, одним из основных был вопрос о "корнях" поэта. Не формальная традиционность как внешняя сторона чисто механической связи с предшественниками, а живая традиция как органическая сущность ахматовского мира - вот что прежде всего привлекало внимание исследователей. В связи с традициями ахматовской поэзии говорилось о русском романс XIX столетия3, указывалось на взаимодействие русской классической элегии (Батюшков, Баратынский, Тютчев) с типично модернистскими приемами и элементами фольклора4.
Но в первую очередь устанавливались и обосновывались связи между Ахматовой и пушкинской традицией. Такой подход, растворяющий многообразные миры русской лирики в единой генерализующей системе, имеет глубокие основания в нашей национальной культуре. Дополнительные же основания для него давала сама Ахматова: общеизвестен ее и собственно поэтический, и исследовательский интерес к жизни и творчеству Пушкина. Но данный подход к вопросу об ахматовских истоках явно недостаточно учитывает природу взаимовлияния разных, нередко противоречивых тенденций в поэзии Ахматовой на разных этапах ее разлития. Еще В.М. Жирмунский отмечал, что "многочисленные русские и иностранные эпиграфы ... сознательно раскрывают и подчеркивают связь ее (Ахматовой - И.Н.) интимных переживаний с мировыми поэтическими темами"5. Правомерность этого суждения, по-видимому, распространяется не только на эпиграфы, но и на реминисценции, частые в ахматовской лирике. С этой точки зрения присмотримся к миниатюре "Ива". Ей предпослан эпиграф из пушкинской элегии 1823 г. "Царское Село", ее заключает реминисценция из тютчевского стихотворения 1849 г. "Итак, опять увиделся я с вами...". Но если связь с Пушкиным едва ли требует доказательств, то сложнее обстоит дело с выявлением тютчевского начала в ахматовской лирике. У Ахматовой нет, насколько известно, специальных исследований, посвященных творчеству Тютчева. Но по ряду косвенных свидетельств можно судить о том, насколько личностно воспринимала Ахматова тютчевскую поэзию. Так, в 1965 г., размышляя об Иннокентии Анненском, она скажет: "...Анненский должен занять в нашей поэзии такое же почетное место, как Баратынский, Тютчев, Фет". (II, 203). В качестве эпиграфа к поэтической книге "Anno domini" избирается строка из тютчевского стихотворения "Я знал ее еще тогда...". Еще ранее, в 1915 г., Ахматова создает стихотворение "Из памяти твоей я выну этот день...", в финале которого слышна перекличка не только с общим евангельским первоисточником (Верую, Господи! Помоги моему неверию), но и с заключительным тютчевским четверостишием из миниатюры "Наш век". Сравним:
Но каковы же отличительные признаки тютчевского понимания исторического времени, отличительные в сопоставлении с основополагающей идеей пушкинской исторической преемственности? Сжато изложим существо дела. Восприятие исторического процесса Пушкиным есть восприятие в основе своей объективированное и конкретное. Отсюда - распахнутость пушкинского мира как в былое, так и в грядущее, обилие исторических сюжетов в пушкинском творчестве. Иначе - у Тютчева. Жизнь, по Тютчеву, "вся в настоящем разлита", прошлое призрачно и неспособно в силу этого подготавливать настоящее и влиять на него. У Пушкина - связь времен утверждается как незыблемость; у Тютчева - связь времен распадается как иллюзия. Может быть, особенно явственно это различие при сопоставлении отношения двух поэтов к таким понятиям, как род, родовая память, родовая связь. "Любовь к отеческим гробам" - одна из важнейших нравственных заповедей в пушкинском восприятии истории.
Совершенно иное у Тютчева, в тех его творениях, где так или иначе заявлена тема родовой связи. Например, в миниатюре 1351 г. "Святая ночь на небосклон взошла...": "И в чуждом, неразгаданном, ночном / Он узнает наследье роковое."9 То же - в стихотворении, написанном в связи со смертью старшего брата Николая: "Бесследно все - и так легко не быть! / При мне иль без меня - что нужды в том? / Все будет то ж - и вьюга так же выть, / И тот же мрак, и та же степь кругом."10 Родовое наследие человека - не в историческом былом, а в природном хаосе. Если у Пушкина - линейное время, родословная, семейная хроника, то у Тютчева - "вечное настоящее" природного, космического целого. С этим, по-видимому, связана не слишком приметная, но устойчивая в тютчевской лирике тема сиротства личности в истории. Как же взаимодействуют пушкинское и тютчевское в "Иве"? Приведем ахматовскую миниатюру полностью.
В "Иве" в полный голос звучит мотив разрушенной родовой связи. Разрушенной насильственно. Сопоставим: в эпиграфе - "дряхлый пук дерев", у Ахматовой - "там пень торчит". В первом случае - естественное умирание, во втором - насильственная смерть: "пень" ассоциируется прежде всего с делом лесоруба или вмешательством стихии. К образу погибшей ивы Ахматова обращается не однажды. Вот пример из эпилога "Реквиема": "И если когда-нибудь в этой стране / Поставить задумают памятник мне, / Согласье на это даю торжество, / С одним лишь условьем: не ставить его / Ни около моря, где я родилась/ -Последняя с морем разорвана связь, / Ни в Царском саду у заветного пня, / Где тень безутешная ищет меня..."12. Последняя из процитированных строк появляется и в автобиографических заметках: "Людям моего поколения не грозит печальное возвращение -нам возвращаться некуда... Иногда мне кажется, что можно взять машину и поехать в дни открытия Павловского Вокзала... на те места, где тень безутешная ищет меня..." (II, 242). Итак: "Ива" - Царское Село, Царское Село - Пушкин. Погибшая ива есть свидетельство разрушенной цепи времени, "разорванной связи" с миром исторической и культурной преемственности. Здесь - истоки чисто тютчевского мотива "пережитой жизни". В "Иве" трагическое осознание исчерпанности целой системы ценностей закреплено множеством средств. Стихотворение очевидно распадается на две части. Первая часть - воспоминание, вторая - восприятие и воплощение настоящего. Граница между частями - десятый стих: "И - странно! - я ее пережила". В первой части глаголы, хотя и стоящие в прошедшем времени, тем не менее передают ощущение развивающегося мира: росла, любила, жила, овеивала. Это - глаголы движения. В заключительном же четверостишьи использованные глаголы настоящего времени (кроме последнего) создают абсолютную статику, неподвижное, лишенное внутренних потенций бытие:
Присмотревшись к тому, как Ахматовой представлен эпиграф, мы поймем: полемика с пушкинским мировосприятием проявляется уже на этом этапе. Напомним пушкинский текст. Обращаясь к "воспоминанию" ("Воспоминание, рисуй передо мной Волшебные места, где я живу душой..."), Пушкин продолжает:
Усиление тютчевского мотива, связанного с восприятием прошлого как иллюзии, максимально активизирует нравственное самосознание личности. Она (личность) "лицом к лицу пред пропастию темной" вынуждена полагаться только на самое себя. Ощущение исторического сиротства, когда "нет извне опоры, ни предела", когда цепь времен разомкнута и нельзя опереться на минувшее, неимоверно усиливает личную этическую ответственность человека перед настоящим и будущим.
Лев Озеров, размышляя о творческом пути Ахматовой, писал: "У ранней Ахматовой мы почти не встречаем произведений, в которых было бы описано и обобщено время... В позднейших же циклах историзм определяется как способ познания мира и бытия человека".2 Переход Ахматовой от, условно говоря, "внеисторизма" ранней лирики к "историзму" поздней был драматичен. Эта драма - личная и социальная - нашла воплощение в ряде ахматовских произведений второй половики тридцатых годов. Одно из них - стихотворение сорокового года "Ива".
В автобиографической ахматовской прозе читаем: "Как только появляется сознание, человек попадает в совершенно готовый и неподвижный мир, и самое естественное не верить, что этот мир некогда был иным".(II, 244). И дальше: "...Где-то около пятидесяти лет все начало жизни возвращается к нему. Этим объясняются некоторые мои стихи 1940 г. ("Ива", "Пятнадцатилетние руки..."), которые, как известно, вызвали упреки в том, что я тянусь к прошлому". (II, 244). "Тяга к прошлому", характерная для ахматовского творчества второй половины 1930-40-х гг., есть следствие ситуации духовного кризиса. В такой ситуации особенно актуализируется роль традиции как нравственной опоры в стремительно и катастрофически меняющемся бытии. Такая актуализация была особенно значима именно для Ахматовой, уже в первых книгах заявившей о себе как о наследнице и продолжательнице традиций русской классической литературы XIX в.
Закономерно, что уже в начальных откликах, посвященных ахматовской лирике, одним из основных был вопрос о "корнях" поэта. Не формальная традиционность как внешняя сторона чисто механической связи с предшественниками, а живая традиция как органическая сущность ахматовского мира - вот что прежде всего привлекало внимание исследователей. В связи с традициями ахматовской поэзии говорилось о русском романс XIX столетия3, указывалось на взаимодействие русской классической элегии (Батюшков, Баратынский, Тютчев) с типично модернистскими приемами и элементами фольклора4.
Но в первую очередь устанавливались и обосновывались связи между Ахматовой и пушкинской традицией. Такой подход, растворяющий многообразные миры русской лирики в единой генерализующей системе, имеет глубокие основания в нашей национальной культуре. Дополнительные же основания для него давала сама Ахматова: общеизвестен ее и собственно поэтический, и исследовательский интерес к жизни и творчеству Пушкина. Но данный подход к вопросу об ахматовских истоках явно недостаточно учитывает природу взаимовлияния разных, нередко противоречивых тенденций в поэзии Ахматовой на разных этапах ее разлития. Еще В.М. Жирмунский отмечал, что "многочисленные русские и иностранные эпиграфы ... сознательно раскрывают и подчеркивают связь ее (Ахматовой - И.Н.) интимных переживаний с мировыми поэтическими темами"5. Правомерность этого суждения, по-видимому, распространяется не только на эпиграфы, но и на реминисценции, частые в ахматовской лирике. С этой точки зрения присмотримся к миниатюре "Ива". Ей предпослан эпиграф из пушкинской элегии 1823 г. "Царское Село", ее заключает реминисценция из тютчевского стихотворения 1849 г. "Итак, опять увиделся я с вами...". Но если связь с Пушкиным едва ли требует доказательств, то сложнее обстоит дело с выявлением тютчевского начала в ахматовской лирике. У Ахматовой нет, насколько известно, специальных исследований, посвященных творчеству Тютчева. Но по ряду косвенных свидетельств можно судить о том, насколько личностно воспринимала Ахматова тютчевскую поэзию. Так, в 1965 г., размышляя об Иннокентии Анненском, она скажет: "...Анненский должен занять в нашей поэзии такое же почетное место, как Баратынский, Тютчев, Фет". (II, 203). В качестве эпиграфа к поэтической книге "Anno domini" избирается строка из тютчевского стихотворения "Я знал ее еще тогда...". Еще ранее, в 1915 г., Ахматова создает стихотворение "Из памяти твоей я выну этот день...", в финале которого слышна перекличка не только с общим евангельским первоисточником (Верую, Господи! Помоги моему неверию), но и с заключительным тютчевским четверостишием из миниатюры "Наш век". Сравним:
Не скажет ввек, с молитвой и слезой,Воздействие Тютчева на раннюю ахматовскую лирику угадывается и в распространенности жанра "фрагмента", и в следовании принципу лирического дневника, и в особенностях циклизации произведений. На философские и психологические соответствия указывал А.И. Павловский: "Любовная лирика Ахматовой неизбежно приводит всякого к воспоминаниям о Тютчеве. Бурное столкновение страстей, тютчевский "поединок роковой" - все это в наше время воскресло именно у Ахматовой"7. Однако - помимо любовной лирики - есть и иные, не менее существенные связи Ахматовой с тютчевской традицией, касающиеся самих основ мироощущения личности в истории, ее отношения к прошлому (и с прошлым) и настоящему (и с настоящим). Причем тяготение Ахматовой к Тютчеву, вероятно, усиливается во второй половине тридцатых годов. Потому, быть может, что тютчевская поэзия с исключительной энергией и полнотой воплотила в себе универсальный образ кризисного мира, мира, находящегося в предчувствии катастрофы. Знаменательно, что тема "рушащихся миров" возникает уже в начальных строках заглавного стихотворения "неосуществленной книги", "Тростник", куда, по мысли поэта, должна была войти "Ива":
Как ни скорбит перед замкнутой дверью:
"Впусти меня! - я верю. Боже мой!
Приди на помощь моему неверью!"6
(Тютчев)
При виде каждого случайного письма,
При звуке голоса за приоткрытой дверью
Ты будешь думать: "Вот она сама
Пришла на помощь моему неверью".
(Ахматова, I, 115)
Почти от залетейской тениДа и само название "неосуществленной книги", "Тростник", не напоминает ли об одной из ключевых тютчевских строф: "Откуда, как разлад возник, / И отчего же в общем хоре / Душа не то поет, что море, / И ропщет мыслящий тростник"?8
В тот час, как рушатся миры,
Примите этот дар весенний
В ответ на лучшие дары...
("Надпись на книге", I, 173)
Но каковы же отличительные признаки тютчевского понимания исторического времени, отличительные в сопоставлении с основополагающей идеей пушкинской исторической преемственности? Сжато изложим существо дела. Восприятие исторического процесса Пушкиным есть восприятие в основе своей объективированное и конкретное. Отсюда - распахнутость пушкинского мира как в былое, так и в грядущее, обилие исторических сюжетов в пушкинском творчестве. Иначе - у Тютчева. Жизнь, по Тютчеву, "вся в настоящем разлита", прошлое призрачно и неспособно в силу этого подготавливать настоящее и влиять на него. У Пушкина - связь времен утверждается как незыблемость; у Тютчева - связь времен распадается как иллюзия. Может быть, особенно явственно это различие при сопоставлении отношения двух поэтов к таким понятиям, как род, родовая память, родовая связь. "Любовь к отеческим гробам" - одна из важнейших нравственных заповедей в пушкинском восприятии истории.
Совершенно иное у Тютчева, в тех его творениях, где так или иначе заявлена тема родовой связи. Например, в миниатюре 1351 г. "Святая ночь на небосклон взошла...": "И в чуждом, неразгаданном, ночном / Он узнает наследье роковое."9 То же - в стихотворении, написанном в связи со смертью старшего брата Николая: "Бесследно все - и так легко не быть! / При мне иль без меня - что нужды в том? / Все будет то ж - и вьюга так же выть, / И тот же мрак, и та же степь кругом."10 Родовое наследие человека - не в историческом былом, а в природном хаосе. Если у Пушкина - линейное время, родословная, семейная хроника, то у Тютчева - "вечное настоящее" природного, космического целого. С этим, по-видимому, связана не слишком приметная, но устойчивая в тютчевской лирике тема сиротства личности в истории. Как же взаимодействуют пушкинское и тютчевское в "Иве"? Приведем ахматовскую миниатюру полностью.
И дряхлый пук дерев.Не исключено, что образ умершего брата имеет корни в следующей тютчевской строфе, где поэт обращается к "детскому возрасту":
Пушкин
А я росла в узорной тишине,
В прохладной детской молодого века.
И не был мил мне голос человека,
А голос ветра был понятен мне.
Я лопухи любила и крапиву,
Но больше всех серебряную иву.
И, благодарная, она жила
Со мной всю жизнь, плакучими ветвями
Бессонницу овеивала снами.
И - странно! - я ее пережила.
Там пень торчит, чужими голосами
Другие ивы что-то говорят
Под нашими, под теми небесами.
И я молчу... Как будто умер брат.
1940 (I, 183)
О бедный призрак, немощный и смутный,Сходство ситуативное (возвращение в места детства и отрочества), текстуальная перекличка, тождество метрической организации - все это позволяет говорить о возможности нашего сопоставления. Между тем есть и немаловажные отличия в характере сравнения у Тютчева и Ахматовой. У Тютчева оно завершает строфу, но не произведение в целом; у Ахматовой - вынесено в финал. У Тютчева - сравнительный оборот, не способный даже грамматически существовать автономно; у Ахматовой - самостоятельное предложение. Совокупность этих черт делает ахматовское сравнение былого с "умершим братом" подчеркнуто значимым, придает ему свойства символического обобщения, что едва ли справедливо по отношению к тютчевскому тексту.
Забытого, загадочного счастья!
О, как теперь, без веры и участья,
Смотрю я на тебя, мой гость минутный,
Куда как чужд ты стал в моих глазах,
Как брат меньшой, умерший в пеленах...11
В "Иве" в полный голос звучит мотив разрушенной родовой связи. Разрушенной насильственно. Сопоставим: в эпиграфе - "дряхлый пук дерев", у Ахматовой - "там пень торчит". В первом случае - естественное умирание, во втором - насильственная смерть: "пень" ассоциируется прежде всего с делом лесоруба или вмешательством стихии. К образу погибшей ивы Ахматова обращается не однажды. Вот пример из эпилога "Реквиема": "И если когда-нибудь в этой стране / Поставить задумают памятник мне, / Согласье на это даю торжество, / С одним лишь условьем: не ставить его / Ни около моря, где я родилась/ -Последняя с морем разорвана связь, / Ни в Царском саду у заветного пня, / Где тень безутешная ищет меня..."12. Последняя из процитированных строк появляется и в автобиографических заметках: "Людям моего поколения не грозит печальное возвращение -нам возвращаться некуда... Иногда мне кажется, что можно взять машину и поехать в дни открытия Павловского Вокзала... на те места, где тень безутешная ищет меня..." (II, 242). Итак: "Ива" - Царское Село, Царское Село - Пушкин. Погибшая ива есть свидетельство разрушенной цепи времени, "разорванной связи" с миром исторической и культурной преемственности. Здесь - истоки чисто тютчевского мотива "пережитой жизни". В "Иве" трагическое осознание исчерпанности целой системы ценностей закреплено множеством средств. Стихотворение очевидно распадается на две части. Первая часть - воспоминание, вторая - восприятие и воплощение настоящего. Граница между частями - десятый стих: "И - странно! - я ее пережила". В первой части глаголы, хотя и стоящие в прошедшем времени, тем не менее передают ощущение развивающегося мира: росла, любила, жила, овеивала. Это - глаголы движения. В заключительном же четверостишьи использованные глаголы настоящего времени (кроме последнего) создают абсолютную статику, неподвижное, лишенное внутренних потенций бытие:
Там лень т о р ч и т. Чужими голосамиВ начальной части избранные определения семантически активны и несут ярко выраженную позитивную оцечку, оценку приятия: узорная тишина, прохладная детская молодого века, серебряная и благодатная ива, плакучие ветви; в финале - за счет в основном местоименного происхождения - определения семантически пассивны: чужие голоса, другие ивы, наши и те небеса. Но и само изобилие местоимений в пределах последней строфы (почти треть от всех полнозначных слов) говорит о многом. Не называющие, а указывающие, местоимения формируют особую атмосферу условного языка, своеобразного "шифра", понятного лишь автору и реальному или же также условному адресату, но "закрытого" для современной поэту действительности. Вся совокупность художественных средств, вплоть до однокорневой рифмы "жила - пережила", говорит о духовной драме, о катастрофически измененном образе мира. Быть может, в стихе, разделяющем произведение на две части, скрыт и полемический оттенок по отношению к пушкинскому: "Гляжу ль на дуб уединенный, / Уж мыслю: патриарх лесов / Переживет мой прах забвенный, / Как пережил он век отцов" ("Брожу ли я вдоль улиц шумных...")13. Реальность, воплощаемая Ахматовой, есть реальность, обратная пушкинской: для Пушкина мотив "пережитой жизни", главный в "Иве", едва ли мог стать сколько-нибудь существенным и постоянным. Жизнь как целое, жизнь природы и истории для Пушкина всегда бесконечно значительнее жизни частной.
Другие ивы что-то говорят
Под нашими, под теми небесами.
И я м о л ч у... Как будто умер брат.
Присмотревшись к тому, как Ахматовой представлен эпиграф, мы поймем: полемика с пушкинским мировосприятием проявляется уже на этом этапе. Напомним пушкинский текст. Обращаясь к "воспоминанию" ("Воспоминание, рисуй передо мной Волшебные места, где я живу душой..."), Пушкин продолжает:
Веди, веди меня под липовые сени,Ахматова, избирая для эпиграфа полустих "И дряхлый пук дерев", внутренне его преобразует, насыщает принципиально новым содержанием. В конце эпиграфа она, вместо полагающегося многоточия, ставит точку. Это не случайность: в ряде других, близких, ахматовских эпиграфов знаки расставлены в полном соответствии с синтаксическими нормами. Например, в эпиграфе 1957 г.: "И царскосельские хранительные сени...". Или - в эпиграфе, тоже пушкинском, к "Северным элегиям": "Все в жертву памяти твоей...". Ставя точку на место ожидаемого многоточия, Ахматова ограничивает, локализует смысл эпиграфа, вычленяет единственно нужный ей оборот из пушкинского перечислительного ряда, фиксирует на этом обороте читательское внимание. В контексте пушкинской элегии "дряхлый пук дерев" есть о б ъ е к т н а б л ю д е н и я, на что указывает форма винительного падежа ("...увижу я... дряхлый пук дерев..."). Эпиграф у Ахматовой автоматически воспринимается как с у б ъ е к т д е й с т в и я . Рядовая в пушкинском контексте деталь выводится за пределы эстетической системы элегии и приобретает черты символа. Наконец, пушкинское "и", четырежды повторенное в процитированном ранее отрывке и объединяющее в некое интонационное целое все его компоненты, у Ахматовой как бы "повисает". Этому "и" нечего связывать, за ним - пустота, зияние, бездна, ибо оборваны его органические связи с предшествующими и последующими звеньями общей цепи. Таким образом, сам способ введения Ахматовой пушкинского эпиграфа исподволь настраивает на ощущение мирового неблагополучия, разрыва каких-то существенных связей.
Всегда любезные моей свободной лени,
На берег озера, на тихий скат холмов!..
Да вновь увижу я ковры пустых лугов,
И дряхлый пук дерев, и светлую долину,
И злачных берегов знакомую картину,
И в тихом озере, средь блещущих зыбей,
Станицу гордую спокойных лебедей14.
Усиление тютчевского мотива, связанного с восприятием прошлого как иллюзии, максимально активизирует нравственное самосознание личности. Она (личность) "лицом к лицу пред пропастию темной" вынуждена полагаться только на самое себя. Ощущение исторического сиротства, когда "нет извне опоры, ни предела", когда цепь времен разомкнута и нельзя опереться на минувшее, неимоверно усиливает личную этическую ответственность человека перед настоящим и будущим.
Примечания
1. Ахматова А.А. Соч.: В 2 т. М., 1986. Т. 2. С. 251. Далее ссылки на это издание даются в тексте (том, страница). вверх
2. Озеров Л. Работа поэта. М., 1963. С. 180. вверх
3. Мандельштам О. Слово и культура. М., 1987. C. 175. вверх
4. Эйхенбаум Б. О прозе. О поэзии. Л., 1986. С. 432. вверх
5. Жирмунский В. Творчество Анны Ахматовой. Л., 1973. С. 52. вверх
6. Тютчев Ф.И. Соч.: В 2 т. М., 1984. Т. 1. С. 149. вверх
7. Павловский А. Анна Ахматова. Л., 1982. С. 82. вверх
8. Тютчев Ф.И. Указ.соч., Т. 1. С. 202. вверх
9. Там же. С. 131. вверх
10. Там же. С. 222. вверх
11. Там же. С. 122. вверх
12. Ахматова А.А. Соч.: В 2 т. М., 1990. T. 1. С. 194-195. вверх
13. Пушкин А.С. Полн. собр. соч.: В 10 тт. М., 1956-1957. Т. III. С. 135. вверх
14. Пушкин А.С. Указ. соч. Т. 1. С. 371. вверх
1. Ахматова А.А. Соч.: В 2 т. М., 1986. Т. 2. С. 251. Далее ссылки на это издание даются в тексте (том, страница). вверх
2. Озеров Л. Работа поэта. М., 1963. С. 180. вверх
3. Мандельштам О. Слово и культура. М., 1987. C. 175. вверх
4. Эйхенбаум Б. О прозе. О поэзии. Л., 1986. С. 432. вверх
5. Жирмунский В. Творчество Анны Ахматовой. Л., 1973. С. 52. вверх
6. Тютчев Ф.И. Соч.: В 2 т. М., 1984. Т. 1. С. 149. вверх
7. Павловский А. Анна Ахматова. Л., 1982. С. 82. вверх
8. Тютчев Ф.И. Указ.соч., Т. 1. С. 202. вверх
9. Там же. С. 131. вверх
10. Там же. С. 222. вверх
11. Там же. С. 122. вверх
12. Ахматова А.А. Соч.: В 2 т. М., 1990. T. 1. С. 194-195. вверх
13. Пушкин А.С. Полн. собр. соч.: В 10 тт. М., 1956-1957. Т. III. С. 135. вверх
14. Пушкин А.С. Указ. соч. Т. 1. С. 371. вверх
|
|
|
|