Анна Ахматова "Ты выдумал меня..." - Ахматовские чтения - Усок И.Е. Лермонтов в восприятии А.А. Ахматовой

1989-й год - год юбилеев. 100-летию со дня рождения А.А. Ахматовой предшествовало в начале июня празднование 190-летия со дня рождения А.С. Пушкина, а в октябре отмечалось 175-летие со дня рождения М.Ю. Лермонтова.
Я не стала бы придавать значения этим хронологическим совпадениям, если бы не обратила внимания на то, что Ахматова не прошла мимо совпадения шекспировского и лермонтовского юбилеев в 1964 г., назвав этот год "шекспировским и лермонтовским"¹. Возможно, что она уловила что-то неслучайное в том, что, на первый взгляд, представляется случайным. Скорее всего, для нее несомненной была глубинная связь между Шекспиром и Лермонтовым как великими художниками слова, чье наследие является общечеловеческим достоянием.
1989-й - ахматовско-пушкинско-лермонтовский год обращает нас к многоаспектной теме: Ахматова и русская классика. Круг проблем, относящихся к теме "Ахматова и Пушкин", давно определен и успешно изучается. Этому способствовало сознанне укорененности классических традиций в творчестве Ахматовой, а также и ее исследовательские интересы в пушкинистике. Тема "Ахматова и Лермонтов" еще ждет своего исследователя.
В критических и научно-исследовательских работах накопилось немало наблюдений над лермонтовскими темами и мотивами в творчестве Ахматовой. Статья Г.Е. Святловского в "Лермонтовской энциклопедии"², вобравшая в себя большой материал и оснащенная библиографией, облегчила подходы к этой теме. Однако она написана 10 лет назад. Последнее десятилетие принесло мощный поток новей информации и, что не менее существенно, освежило многие представления, заставив отказаться от устоявшихся стереотипов, позволило по-иному взглянуть и на серебряный век русской литературы. Ныне тема "Ахматова и Лермонтов" представляется назревшей, актуальной. Но ее углубленная и многоплановая разработка - перспектива ближайшего будущего. Моя же задача - очертить своеобразие восприятия Лермонтова Анной Ахматовой. В центре моего внимания - работы Ахматовой о Лермонтове: ее статья-эссе: "Все было подвластно ему (Лермонтов)" и рецензия на книгу Э.Г. Герштейн "Судьба Лермонтова" под названием "Заметки на полях"³.
Статьи разножанровы. "Все было подвластно ему" - блистательный образец прозы поэта, отличающейся лаконизмом и искусно построенной. Стихи органично входят в ее ткань. "Заметки на полях" - не просто заметки, и это, конечно же, нечто значительно большее, чем традиционная рецензия. Скорее это до пределов спрессованная, содержательно емкая статья об исследовании, написанном Э.Г. Герштейн. В ней обоснована высокая оценка этой "не только замечательной, но и нужной всем нам книги" (II, 213) - с точки зрения литературного критика и профессионального исследователя литературы. Ахматовская статья-эссе о Лермонтове и перерастающая в статью рецензия воспринимаются как фрагменты начавшей вызревать в ее сознании новой книги, которая могла бы быть озаглавлена "Мой Лермонтов".
"Про Лермонтова можно сказать "мой любимый поэт" сколько угодно" - это признание А. Ахматовой зафиксировано в воспоминаниях А. Наймана ⁴. Трепетным, "таким личным, нежным к поэту отношением - как товарки по цеху, как старшей сестры, как бабки Арсеньевой"⁵ (по словам А. Наймана) согреты строки ахматовского эссе "Все было подвластно ему". Но это трепетно-нежное отношение к поэту осложнялось и другим, о чем Ахматова обмолвилась в своей рецензии: "Мой интерес к Лермонтову граничит с наваждением" (II, 213). Освободиться от этой, порой озадачивавшей ее, "непонятной власти"⁶ Лермонтова Ахматова не смогла до конца своих дней, как не смог "отделаться стихами"⁷ от "мучившего его господина" - Демона - и Лермонтов.
В тексте статьи "Все было подвластно ему" сведены различные представления о Лермонтове. Представления, восходящие к символистской интерпретации Лермонтова, сосуществуют с оригинальным, ахматовским взглядом на поэта. И вместе с тем нельзя не увидеть, что на автора статьи оказала воздействие традиция изучения Лермонтова академической наукой о литературе.
Представления, восходящие к символистской интерпретации Лермонтова - самый нижний слой статьи. Этот слой составляют в основном ретушированные или осколочные цитаты и парафразы из работ о Лермонтове B.C. Соловьева, В.В. Розанова и Д.С. Мережковского ⁸. "Это было странное, загадочное существо" (II, 218) - осколочная цитата, источник которой полигенетичен. Она могла восходить и к Соловьеву, и к Розанову, и к Мережковскому, и к Блоку. И в то же время это и парафраза. "Странное, загадочное существо" - в трактовке символистов, - "не совсем человек"⁹, то есть "сверхчеловек"¹⁰, или "демон". Обоснованное теоретиками символизма представление о "странности" и "загадочности" Лермонтова подкреплялось живописью Врубеля и поэзией Блока. "Он не увидел царские парки с их растреллиями, камеронами, лжеготикой, зато заметил, как "сквозь туман кремнистый путь блестит" (II, 180). И эти строки выдают сохраненный Ахматовой с юных лет и до конца жизни пиетет перед символистской интерпретацией Лермонтова. Они тоже воспринимаются как развернутая ретушированная цитата, осложненная парафразой. Источник у этой цитаты не один. Она может восходить к Розанову. Он соотнес Лермонтова с Гоголем, увидев в стиле обоих "глубокую непрозаичность, глубочайшее отвлечение от земли, как бы забывчивость земли"¹¹. Розанов-критик отметил: "Один писатель взял "Днепр" и другой - "Петербург", взяли реальные предметы, но тотчас же они почувствовали или какое-то отвращение, или скуку к теме: надпись, заголовок остались: "Днепр", "Петербург"; но уже в их голове зашуршали какие-то нисколько не текущие из темы мысли"¹². Для Розанова нет сомнения, что и Гоголь и Лермонтов при этом рисуют "свою душу", тянущуюся к "жизни нездешней", к "запредельному"¹³.
В рукописи Ахматова воспроизвела лермонтовские строки неточно: "под луной кремнистый путь блестит". Это отступление от источника едва ли было случайностью. Это не столько ошибка памяти (несомненно, что она цитировала Лермонтова по памяти), сколько прямое следствие ее зачарованности символистским прочтением Лермонтова. Розанов в уже процитированной нами статье нарекает Лермонтова "сомнабулистом"¹⁴. По его убеждению, "сомнабулист сочетает в себе величайший реализм и несбыточное. Он идет по карнизам, крышам домов, не оступаясь, с величайшей точностью и в то же время он явно руководствуется такою мыслью своего сновидения, которая не связана с действительностью"¹⁵. Мережковский вспоминал: "Когда мне было лет 7-8, я учил наизусть "Ангела" из старенькой хрестоматии с истрепанным, зеленым корешком. Я твердил: "По небу полуночи, не понимая, что "полуночи" родительный падеж от "полночь"; мне казалось, что это два слова: "по" и "луночь". Я видел картинку, изображавшую ангела, который летит пно темно-синему, лунному небу: это и была для меня "луночь". Потом узнал, и чем дело; но до сих пор читаю: "по небу, по луночи" бессмысленно, как детскую молитву"¹⁶. "Ночным светилом русской поэзии" назвал Мережковский Лермонтова, противопоставив его Пушкину - "дневному светилу русской поэзии"¹⁷. Вероятно, все это, хорошо знакомое Анне Ахматовой со времен ее юности, предопределило и ее представление о Лермонтове. "Он, может быть, много и недослушал, но твердо запомнил, что "пела русалка над синей рекой, полна непонятной тоской..." (II, 180). И за этой фразой Ахматовой угадывается тот же первоисточник, что и за предшествующими: символистская критика (и прежде всего, работы Розанова и Мережковского), в которых придается особое значение "песне". "Песня" Ангела, "песня" русалки - в символистском контексте - то, что напоминает о "второй реальности", о запредельном ¹⁸.
"Слово слушается его, как змея заклинателя (II, 180) - это явная парафраза представлений, восходящих к символистам, о поэзии как магии и поэте-маге. Эти представления, характерные для Брюсова, Блока и подхваченные многими, разделялись и акмеистами. У Ахматовой они переключаются в иной контекст. Вероятно, та высокая оценка, которую она дает Лермонтову как художнику слова, опирается на мнение теоретиков символизма. И в то же время Ахматова остается при этом совершенно самостоятельной.
Она пишет: "Он подражал в стихах Пушкину и Байрону, и вдруг начал писать нечто такое, где он никому не подражал, зато всем уже целый век хочется подражать ему. Но совершенно очевидно, что это невозможно, ибо он владеет тем, что у актера называют "сотой интонацией"... Слова, сказанные им о влюбленности, не имеют себе равных ни в какой из поэзии мира. Это так неожиданно, так просто и так бездонно:

Есть речи - значенье
Темно иль ничтожно,
Но им без волненья
Внимать невозможно.

Если бы он написал только это стихотворение, он был бы уже великим поэтом" (II, 180-181). Ахматову пленила необычайная яркость и самобытность лермонтовского лирического дарования. Запечатленный им в лирике прорыв в глубины сознания, в водоворот чувства и позволяет Лермонтову, как ей представлялось, занять исключительное место в мировой художественной культуре. Ахматова в восхищении от мощи и широты диапазона творческого гения Лермонтова. По ее мнению, в прозе "он обогнал самого себя на сто лет и в каждой вещи разрушает миф о том, что проза - достояние лишь зрелого возраста. И даже то, что принятосчитать недоступным для больших лириков - театр - ему было подвластно" (II, 181). Нравственный облик Лермонтова в освещении Ахматовой безупречен. Заботясь о душевном равновесии Е.А. Арсеньевой, царскосельский гусар ездит "в Петербург верхом, потому что бабушке казалась опасной железная дорога" (II, 181). Он также безупречен в службе: "поручик Лермонтов был представлен к награде за храбрость" (II, 180). В ранней редакции цитируя лермонтовские, по ее словам, "простые, добрые, трогательные и совсем не детские, несмотря на пятнадцатилетний возраст автора, слова о дружбе: "С тобою чувствами сливаюсь./ В речах веселых счастье пью"¹⁹, Ахматова обращает внимание читателей на гуманность и высокий строй души "молодого человека", умершего "с репутацией злого насмешника"²⁰. В очерке Ахматовой образ Лермонтова призван окончательно развеять тот "сумрак" досужих пересудов, которым было окружено в среде мещан "имя и биография поэта"²¹. И в этом она шла вслед Блоку, иронизировавшему еще в 1906 г. над теми, кем Лермонтов воспринимался как "слагатель страстных романсов", чьи выстраданные строки принимались за "девиз плохенького бреттерства и "армейщикы" дурного тона"²².
И в то же время позиция Ахматовой остро полемична к установке - противопоставлять поэта (высокое) - человеку (бренному). Вспомним блоковское: "Мы знаем Пушкина - -человека, Пушкина - друга монархии, Пушкина - друга декабристов. Все это бледнеет перед одним: Пушкин-поэт"²³. Блок в своей статье "Лермонтов" (1920) проводит демаркационную черту между Лермонтовым-человеком и Лермонтовым-поэтом. В представлениях Блока о Лермонтове-человеке ощутимо влияние Вл. Соловьева, ставившего Лермонтову в укор одержимость "демоном кровожадности", "гордости" и "нечистоты"²⁴.
По-видимому, книга Э.Г. Герштейн "Судьба Лермонтова" и была столь горячо и заинтересованно принята Ахматовой, что она обнаружила в ней нечто созвучное ее душе и прежде всего последовательно осуществляемое освобождение облика Лермонтова от всяческих искажений, от всех тех наслоений, истоки которых, в конечном счете, кроются в недостатке культуры тех, кто за внешним и третьестепенным не разглядел главного. Ахматова восприняла эту книгу как праздник на пиру духа, даровавший ей новую встречу с любимым поэтом. И ее порадовала и обогатила эта встреча с Лермонтовым, показанным в исторической конкретности русской действительности "живым, спорящим, думающим истрадающим человеком", который не перестает от этого быть великим поэтом" (II, 213). Ее заинтересовали новые наблюдения Э.Г. Герштейн над тем, как претворяется в поэзии Лермонтова пушкинское (например, проходящая через стихотворения "Оправдание" и "Сон" тема Ленского) (II, 214).
Ахматова соотносит Лермонтова с Пушкиным в статье - эссе о Лермонтове, завершая ее словами: "Кажется, что над Кавказом витает его дух, перекликаясь с духом другого великого поэта:

Здесь Пушкина изгнанье началось
И Лермонтова кончилось изгнанье..."
(II, 181)

Кавказ я этом контексте - и географическая точка, позволившая сблизить гонимых поэтов, к метафорическое обозначение тех горних высот духа, на которые они поднялись, и повод для напоминания о нравственном величии и самостояньи преемственно связанных великих художников слова, обогативших своими творениями художественную культуру 19-го столетия.
Сближение имен Пушкина и Лермонтова - новый момент в многоплановой статье Ахматовой. Напомню, что в символистском пласте статьи проходит представление о Лермонтове как "ночном светиле русской поэзии" - антиподе Пушкина - ее "дневного светила". В первой редакции статьи этот пласт подкреплялся еще четверостишием о Демоне, снятым позже:

Словно Врубель наш вдохновенный,
Лунный луч тот профиль чертил.
И расскажет ветер блаженный
То, что Лермонтов утаил.²⁵

При редактуре статьи эти противоречия между представлениями не были устранены. Остались отдельные цитаты- парафразы, обнаружившие укорененность символистских идей у Ахматовой. Остались и завершившие статью строки стихотворения, в котором она вспоминает привидившееся в сумеречный час "сияние неутоленных глаз/ бессмертного любовника Тамары" (I, 174).
Публикация в последние годы работ о Лермонтове критиков-символистов и тех, кто воспринял их идеи, модифицировав,их, способствует сознанию укорененности в русской культуре их ошеломляющих своей необычностью построений. Возможно, что дальнейшее изучение этой проблемы будет способствовать и углублению предложенной темы.
Еще одно наблюдение. В воспоминаниях Георгия Адамовича "Мои встречи с Анной Ахматовой" приведены ее слова о великом потенциале Лермонтова: "...Но кто-то давно сказал, и правильно сказал... не помню, кто..., что у нас в России был только один поэт, которому иногда удавалось быть вне литературы, или над литературой - Лермонтов"²⁶. Хотя предположительно в комментарии и названо имя Л.Н. Толстого, но вполне возможно, что источник и этого представления полигенетичен, и запомнившееся Г. Адамовичу суждение Ахматовой о Лермонтове тоже связано с кругом идей символистских интерпретаторов. Символисты явились творцами мифа о Лермонтове - роковом избраннике - героической фигуре в русской истории. В их представлении Лермонтов больше чем поэт. Он обладал теми качествами, которые позволяли ему превратиться в "пророка", т.е. "вождя людей" на пути к вершинам духовности. Егс призвание они видели в слиянии искусства с религией и деянием, что способствовало бы резкому подъему русского национального самосознания. Но миссия Лермонтова была сорвана враждебными началами мирового зла. Эти идеи отчетливо изложены в книге Д. Мережковского "Лермонтов. Поэт сверхчеловечества".
Оброненное Ахматовой "Мой интерес к Лермонтову граничит с наваждением" (II, 213) тоже признание а том, что Лермонтов для нее - больше, чем поэт. Скорее "вечный спутник" и духовная опора на трудных перепутьях бытия, чье присутствие в роковые минуты истории ею ощущалось. В наваждении есть что-то от колдовства. Тот, кто способен навести чары -чародей, вешун, колдун ²⁷. Подобное отношение Ахматовой к Лермонтову подготовлено представлениями о поэте, выработанными Вл. Соловьевым и воспринятыми Блоком. О том, что Ахматова до конца дней сохранила представление о Лермонтове как провидце, посылающем нам из запредельного мира знаки-предупреждения об общественных катаклизмах, есть свидетельстве А. Наймана: "Октябрьским днем 1964 г. мы ехали в такси по Кировскому мосту. Небо над Невой было сплошь в низких тучах с расплывшимися краями, но внезапно за зданием Биржи стал стремительно разгораться, вытягиваясь вертикально, световой столб, красноватый, а при желании что-то за ним увидеть, и страшноватый. Потом в верхней его части возникло подобие поперечины, потом тучи в этом месте окончательно разошлись, блеснуло солнце, и видение пропало. Назавтра мы узнали, что в этот день был смещен Хрущев. Ахматова прокомментировала: "Это Лермонтов. В его годовщины всегда что-то жуткое случается. В столетие рождения, в 14 году, первая мировая, в столетие смерти, в 41, Великая Отечественная. 150 - дата так себе, но и событие пожиже. Но все-таки - с небесным знамением"²⁸.
Предлагаемая дифференциация различных пластов представлений о Лермонтове в прозе Ахматовой может способствовать обновлению принципов изучения соотношения ее поэтического наследия с творчеством Лермонтова. Тема "Ахматова и Лермонтов", решенная на материале творческого наследия - закономерная тема в русле изучения традиций классики в русской, литературе XX в. Ее разработка поможет осознать прочность и многообразие связей между классикой и русской литературой XX столетия.

Примечания