30 июля 2006 г.
Звуковой файл

    Майя Пешкова: Август - скорбный месяц для отечественной словесности. В 1921 году, 7 числа - смерть Блока, затем расстрел Гумилева. Посередине 14 число, но уже года послевоенного, 46-го - постановление ЦК ВКП(б) о журналах "Звезда" и "Ленинград", предоставивших свои страницы, цитирую: "таким пошлякам и подонкам литературы, как Зощенко, и популяризирующих произведения писательницы Ахматовой, литературная и общественно-политическая физиономия которой давным-давно известна советской общественности". О том, как каток ждановского доклада и постановления ЦК прокатился по Зощенко и Ахматовой, беседую с протоиереем Михаилом Ардовым, в доме родителей которого на Ордынке, где теперь мемориальная доска, безбытная Ахматова в течение 33 лет получала более чем теплое гостеприимство.

    М. Ардов: Ее дружба с моими родителями, главным образом, конечно, с моей матерью в нашей семье. Я был еще достаточно юн, мне не было и 9 лет в это время. Но я помню, в августе 1946 года мы были в Коктебеле. Мама вспоминала, что она писала отцу письма и спрашивала, как Анна Андреевна, что с ней происходит. На что, вот не знаю, легенда это или нет, он якобы дал ей телеграмму: "Дура, читай газеты", не знаю, как уж приняли такое слово. Мы тут же из Крыма тронулись в Москву, и дальше мама поехала в Ленинград и привезла Анну Андреевну к нам. Очень хорошая деталь: поскольку квартира на Ордынке очень близко от писательского дома в Лаврушинском переулке, то на метро на Пятницкую надо было идти Климентовским переулком. И вот мама рассказывала, что когда они шли с Ахматовой и впереди появлялись писатели, они переходили на другую сторону, чтобы с Ахматовой не столкнуться и не поздороваться. Это уже сознательное воспоминание.
    Вообще-то, значение этого постановления для нашей семьи не только в том, что пострадала Ахматова, друг. В нем раскритиковали, как известно, только Зощенко, в докладе - еще и Хазина, но всех юмористов и сатириков, в том числе и моего отца, совершенно перестали печатать, даже в журнале "Крокодил". А он был одним из основателей этого журнала, и даже до войны какое-то время исполнял обязанности главного редактора. Ему очень трудно было кормить семью. Надо было где-то выступать, в каких-то клубиках читать свои рассказы, писать для эстрады, для цирка. Вплоть до хрущевской оттепели все было очень и очень напряженно, это раз. А кроме того, это постановление обрушилось на двух писателей, которые мне очень близки. Ну, Ахматова - и по-семейному, и как великий поэт. А Зощенко я ставлю чрезвычайно высоко, это один из тех писателей, которых я могу перечитывать. Я считаю, что он недооценен, он стоит почти что вровень с Гоголем и по своему дарованию, и писательству чисто техническому, потому что так, как Зощенко, никто в России не писал, это понятно. Но тут нужно вот о чем сказать. Понимаете, была огромная разница между Ахматовой и Зощенко в том, как они восприняли это постановление. Я об этом писал, не зная некоторых фактов. Я говорил, что Ахматова - верующий человек, а кроме того, ее последовательно изничтожали с 20-х годов. Она в записных книжках об этом писала и причисляла своих палачей. А Зощенко был советский писатель, самый известный, самый знаменитый и отчасти обласканный - он получил орден до войны. Он был настоящий русский интеллигент с левыми убеждениями. И он действительно искренне полагал, что коммунистический режим - это прогрессивно и правильно. И для него произошла просто вселенская катастрофа. Он писал письмо Сталину. В конце концов, "вторым туром", как говорила Ахматова, в 1954 году его просто убили. Он прожил до 58-го, но он был просто раздавлен и убит. Я об этом когда-то писал в одной статье, вызвал на себя гнев некоторых почитателей Зощенко, но вот теперь я могу подтвердить свою правоту совершенно поразительным документом, который был опубликован сначала в газете, а потом вошел в книжку Романа Давыдовича Тименчика "Анна Ахматова в 60-е годы". Этот документ произвел на меня сильнейшее впечатление, потому что он прямо касается всей нашей семьи, и в нем есть совершенно поразительные слова Ахматовой. Он датирован 14 июля 1950 года. Министр государственной безопасности Абакумов направил Сталину записку "О необходимости ареста поэтессы Ахматовой". И там есть такая цитата: "источник УМГБ по Ленинградской области донес", - это какой-то неведомый нам теперь стукач, - "что в связи с постановлением ЦК ВКП(б) о журналах "Звезда" и "Ленинград" Ахматова заявляла", - дальше цитата. - "Бедные, они ничего ж не знают или забыли, ведь это уже все было, все эти слова были сказаны и пересказаны и повторялись из года в год, ничего нового теперь не сказано, но все это всем известно. Для Зощенко это удар, а для меня - только повторение когда-то выслушанных нравоучений и проклятий". Вот это очень важный момент. Я хотел бы, чтобы люди, которые интересуются историей литературы и даже историей нашей несчастной страны, имели в виду: Ахматова отнеслась к этому так. А для бедного Михаила Михайловича с этого началось его, по-русски сказать, умерщвление.

    Майя Пешкова: О дружбе Вашего отца и Михаила Зощенко - это ведь была многолетняя дружба? Как она начиналась?

    М. Ардов: Мой отец познакомился с Зощенко в конце 20-х годов, он об этом сам написал. Зощенко жил в Ленинграде, отец был в Москве, но отец, когда начал читать рассказы Зощенко, - они стали появляться, - был просто потрясен. Он сам был вполне приличный юморист, но он пишет, что превосходство этого коллеги он понял с самых первых публикаций. Однажды он зашел в маленький клуб, который был в Воротниковском переулке, и среди его приятелей-литераторов Катаева, Никулина сидел какой-то невысокий человек с умным, значительным лицом. И когда они знакомились, он сказал: "Зощенко". Отец написал: "Я просто ахнул". Уселся и стал его разглядывать просто с бесцеремонностью, но Зощенко читал в этом взгляде такое восхищение, такую любовь, что, естественно, все было очень хорошо. А дальше они иногда вместе выступали, встречались, но отец к нему относился совершенно по особенному, и Зощенко это было приятно.
    Я помню два послевоенных прихода Зощенко. Он бывал в нашей квартире, это засвидетельствовано, но два послевоенных прихода я очень хорошо помню. Помню первый приход в 1954 году, когда только начиналась хрущевская оттепель. У Зощенко был такой вид, как будто он проснулся от летаргического сна, у него были какие-то надежды, и они с отцом говорили, что надо бы еще другой юмористический журнал, кроме "Крокодила", организовать. Это было очень приятное впечатление. А второй приход был незадолго до смерти. Это был 1958 год. И он уже приехал на машине на Ордынку. Он цедил слова, и у него уже была та самая душевная болезнь, от которой умер Гоголь. Он не мог есть, он не ел. И моя мама, спросила его за ужином: "Миша, почему Вы ничего не едите?". На что он сказал буквально такую фразу: "Знаете, Ниночка, какая странная история, мне все время кажется, что я отравлюсь". И я потом его провожал, говорил ему, как я его люблю. Он мне книжку надписал, у меня до сих пор хранится это сокровище, эта его книжка. И он сказал: "Если бы я знал, что Вы так знаете и любите мои рассказы, то я бы Вам потеплее надписал книжку". И пообещал подарить ту, которая выйдет. К сожалению, я ее получил через несколько дней после его смерти. И я вспоминаю, как в 1959 году в день его смерти в июле я сказал своему отцу, - мы сидели с ним за столом: "Вот сегодня день смерти Зощенко, уже целый год прошел. В приличной стране уже начало бы издаваться полное собрание сочинений". На что мой отец посмотрел на меня и сказал: "В приличной стране он был бы еще жив".

    Майя Пешкова: Книга Вашего отца - совершенно блистательный очерк о Зощенко. Часто ли отец в своих разговорах возвращался к Михаилу Михайловичу?

    М. Ардов: Чрезвычайно часто. У нас в доме Зощенко цитировался постоянно. У всех были разные любимые присказки. Например, у Ахматовой я помню две. Она называла моего младшего брата, актера, - у Зощенко был персонаж - "артист драмы". Вторая - из раннего рассказа "Лялька Пятьдесят". Богатый клиент у этой Ляльки Пятьдесят, китаец, и его прогоняют, а она повторяет такую фразу: "Кто мне возместит китайские убытки?". И вот Ахматова, во-первых, переводила китайских классиков и говорила: "Кто мне возместит китайские убытки?", а второе, когда у Хрущева с Мао Цзэдуном начались разные нестроения, она тоже говорила: "Кто нам", - нашей стране, - "возместит китайские убытки?". И то, что я до сих пор часто повторяю: "Не то чтобы мы пишем из-за денег, но гонорар вносит известное оживление в наше дело". Или, например: "Пьеска не хуже, чем у Бориса Шекспира". Но это нельзя придумать, нужно быть гением, чтобы такие реплики писать.

    Майя Пешкова: Высказывалась ли Ахматова о Зощенко? И что это были за высказывания?

    М. Ардов: Она его за глаза всегда называла Мишенька, Мишенька Зощенко. Второе, что я запомнил, когда я ей сказал о том, что Мандельштам в "Четвертой прозе" очень хорошо пишет о Зощенко, называет его совершенно замечательным писателем, она сказала: "Как хорошо, что Мишенька знал об этом", - то есть об этой оценке Мандельштама. Она относилась к Зощенко, как к товарищу по несчастью. И она очень высоко ценила его как писателя. Я помню у кого-то, по-моему, у Лидии Корнеевны записано, как она попробовала писать прозу, показала Зощенко, он сделал какие-то замечания. Для нее, надо сказать, в те времена существовали еще разные одаренные писатели, но существенно, что она показала прозу именно Зощенко, а не, предположим, Федину или, упаси Бог, Фадееву. Она же была человеком высочайшего вкуса в литературе, и конечно же все прекрасно понимала и ценила. Я бы сказал, что отношения были самые идиллические.

    Майя Пешкова: А вот тут я бы хотела спросить еще об одном человеке, который был приятелем и Зощенко, и Вашего отца. Я хотела спросить о Стениче.

    М. Ардов: Для меня это была легенда - Стенич. Ведь он же погиб до войны. Мой отец говорил, что у Зощенко со Стеничем была близкая дружба, и что отчасти на появление языка сказа, который прославил Зощенко, повлиял Стенич, потому что он изъяснялся очень замысловатым своеобразным языком. И Стенич очевидно принимал довольно большое участие, наверно, не сознательное, в синтезе известного нам замечательного стиля Зощенко. Вот это я тоже хорошо запомнил.

    Майя Пешкова: А почему Блок назвал Стенича русским денди?

    М. Ардов: Это я где-то читал. Стенич написал какую-то статью, пародийно-дразнящую, он еще переводчиком тогда не был, он был просто молодым человеком, интересующимся литературой. Написал статью провокационного рода, и Блок на нее отреагировал чуть ли не бурно и вообще об этом писал. Обычно Блок стоял над схваткой, но тут почему-то Стенич его задел. Но я не помню, где я читал об этом.

    Майя Пешкова: Совершенно восхитительная книга мемуаров Вашего отца увидела свет в издательстве "Вагриус". Многие современные зрители наверняка не помнят, что автором сценария "Светлого пути" был Ваш отец.

    М. Ардов: Надо сказать, что другая его картина в свое время была более приятная - комедия "Машина 22-12". А "Светлый путь" Александров так испоганил, снял такую чушь с точки зрения здравого смысла! Моя мама рассказывала, что при первом показе фильма отец смотрел только на эти летающие автомобили и все время говорил: "Ух, ты! Ух, ты!". Но у него не хватило характера, как у Ильфа и Петрова. Когда Александров такую же штуку произвел с их сценарием в фильме "Цирк", то они просто сняли свои фамилии, потому что это было, я бы сказал, измывательство. Но Александров есть Александров. Как говорил Эйзенштейн, когда называл в одной шутке двух своих учеников: "Пырьев - это русский Александров". У Ильфа очень много шпилек в "Записных книжках" по адресу Александрова. И там, например: "Огни большого Ковно - Гришкин идеал", - вот это все от работы с Александровым.

    Майя Пешкова: Ваш отец приехал с юга в Москву, поступил учиться и окончил первую мужскую гимназию. Как все это было?

    М. Ардов: По-моему, в начале войны семейство моего прадеда переехало из Воронежа в Москву, вместе с ними - моя бабушка и ее муж, мой дед. Они все поселились на Гоголевском бульваре в здании, принадлежавшем Иерусалимскому подворью. Оно еще существует, кажется, его даже вернули прежнему владельцу. Отец вспоминал тучных важных греческих монахов. Там в ближайшую гимназию он и поступил. Я думаю, что он начал учиться еще в Воронеже. Потом он успел окончить эту гимназию.

    Майя Пешкова: А потом он женился, и его женой была та дама, за которой ухаживал Осип Брик. Так ли это?

    М. Ардов: Да, первым браком он был женат на очень милой и очень красивой женщине, - я ее хорошо помню, - Ирине Константиновне Ивановой. Один старый москвич мне говорил, что в годы войны, в самом начале революции Ира Иванова считалась одной из самых красивых гимназисток Москвы. И в каких-то случаях, - я знаю только об одном таком случае, - в каком-то обществе за ней ухаживал Осип Максимович Брик. Там было замечательное, на мой взгляд, событие, о котором я писал. Там же был и Маяковский. А Лили Юрьевна там отсутствовала. К Осипу Максимовичу подошел Маяковский и сказал: "Ося, от Лилички уже ушли, сейчас ей одной страшно дома быть, поэтому кому-то из нас надо ехать домой". На что Брик на него посмотрел и сказал: "Вот ты и поезжай, Володечка". Или Володя. Может, Володечка он и не сказал, этого я не помню.

    Майя Пешкова: Ваша семья переехала, когда Ваши родители поженились? Я имею в виду Нину Антоновну Ольшевскую и Вашего отца, Виктора Ардова, который, кстати, поменял свою фамилию на Ардов. Почему он поменял свою реальную фамилию?

    М. Ардов: Зигберман. Я не знаю, он мне никогда об этом не говорил, но до сих пор, когда отыскивают его реальную фамилию, ее всегда перевирают и вместо "Зигберман" пишут "Зильберман". Может быть, ему это надоело, я об этом не спрашивал. Ну и очевидно, в русской печати с русской фамилией как-то удобнее выступать, мягко выражаясь.

    Майя Пешкова: Родители поженились. Где они тогда жили, это была небольшая квартирка?

    М. Ардов: Они сначала жили в комнате в коммунальной квартире на улице Садовники, которая потом называлась Осипенко. А потом они купили себе квартиру в первом писательском кооперативе, - увы, теперь этот дом снесен, - где жил и Булгаков, и Мандельштам, откуда пошла дружба с Ахматовой. Потом они переехали в Лаврушинский переулок, туда меня и привезли в 1937 году из родильного дома. А потом уже была выменяна более просторная квартира на Большой Ордынке.

    Майя Пешкова: Ардов писал пьесы, и эти пьесы шли, он был очень успешным писателем. Когда это было?

    М. Ардов: Это началось, по-моему, в начале 20-х годов. Он в соавторстве с Львом Никулиным написал несколько пьес, которые шли в театрах. Помню название одной - "Таракановщина", потом были еще какие-то пьесы. Есть даже эпиграмма Михаила Пустынина, в которой говорится о том, что, дескать, они вдвоем загребают монету и все такое. Потом до войны он писал уже один, у него была пьеса "Мелкие козыри", которая с успехом шла в Театре сатиры. А дальше уже после войны, после постановления 1946 года, все было гораздо труднее. Он пытался писать пьесы, но они в театрах не шли.

    Майя Пешкова: Тем не менее к Виктору Ефимовичу Ардову обращался весь цирк Советского Союза. Он писал репризы, и все это звучало в цирках. Так ли это было?

    М. Ардов: Да, это было так. Это как раз началось после постановления 1946 года, когда доступ в печать ему был просто закрыт. А поскольку чувства юмора ему было не занимать, он стал писать репертуар для цирковых артистов и клоунов. И поскольку он был писатель хоть отчасти ошельмованный, но уважаемый, среди цирковых деятелей он стал столпом: был членом всяких худсоветов. Вообще он цирк любил, очень ценил клоунов, очень любил Карандаша. Я помню, мы ходили уже после войны в московский цирк в директорскую ложу, и там были фотографии главных артистов и в том числе, кстати, того же Карандаша. Отец был там очень уважаемой личностью.

    Майя Пешкова: А как сам Виктор Ефимович воспринимал это постановление? Его буквально задвинули на обочину литературы. Очень талантливый человек, человек, написавший свыше 50-ти книг, и вдруг - такая судьба. Молчит телефон, к нему не обращаются...

    М. Ардов: Юмор, конечно, не прекращался, но ситуация была мрачноватая. И главным образом оттого, что не всегда было понятно, на какие деньги завтра покупать еду на обед. Это я помню. Проданы были книги, какие-то вещи. С начала 50-х годов какие-то деньги давала Ахматова, потому что у нее уже были переводы, ей давали какую-то работу. А он ездил. Вот такие были заботы. Слава Богу, мама работала в Театре Советской Армии, там у нее была какая-то зарплата, но все равно на такую большую, в общем-то, семью в наших прекрасных советских условиях это все было... Вот это я помню. А то, чтобы он был особенно мрачным по этому поводу, я не помню, тем более, что были друзья, которые приходили. Тот же Вольпин, и Эрдман, литераторы, работавшие в цирке, на эстраде, эстрадные и цирковые артисты. Народу всегда было довольно много. Просто он был человеком веселым, легким, в мрачную меланхолию не впадал.

    Майя Пешкова: Не случись 100-летнего ахматовского юбилея, так и жила бы в веках Ахматова, да и Зощенко с клеймом постановления 1946 года. Только в октябре 1988 его отменили, признав ошибочным.

    Илья Крылов, звукорежиссер, и я, Майя Пешкова, программа "Непрошедшее время".