Пенчо Славейков
Микельанджело

Толпа уже рассеялась. Затих
Крик яростный, и усмирились вопли
С лучами умирающего дня.
Глухая ночь объяла вечный град.

Он показался зрителем случайным,
Великий мастер, - сам борец когда-то,
А неные раб порывов неземных
И величавого искусства раб.
Сверкание мечей он наблюдал
И слышал звон; и часто стон предсмертный
Стон ужаса его касался слуха,
Но пребывал он словно в стороне
И наблюдал, как на бойца боец
Кидается и падает... Cпустилась
Ночная тьма.
Толпа рассеялась.
                              К себе домой
Пошел он, голову на грудь склонив, -
В свою он возвратился мастерскую.
В безмолвии его творенья там
Стояли в полумраке, залитые
Сияньем лунным, лившимся из окон.
И мертвая, немая неподвижность,
Как цепи, отягчившие раба,
Сковала эти образы и формы.
Дыханием морозным отчужденья
Повеяло от них - оно коснулось
Усталого чела Микеланджело,
Он подошел бесшумно и зажег
Ночной светильник. Сразу сноп лучей
Лик Моисея хмурый осветил -
И в тот же миг ему пророк предстал -
Он обратил лицо к Буонаротти,
Как будто грохот отдаленных оргий
Его от размышлений пробудил.
Что предвещает гневное чело
И трепетание ноздрей раздутых?
Миг! - миг один, и он свои скрижали,
Казалось, на куски бы раздробил...
Два, три штриха - и перед нами встанет
Пророк, чтоб приговор неумолимый
Произнести грядущим временам.
А мастер в размышлении глубоком
Слегка склонился, поднял долото
И молоток, но - выпрямившись снова -
Очнулся, недвижимый и немой.
И вдруг услышал в глубине души
Растущий ропот, чей-то гневный голос:
"Несчастный сын никчемного столетья,
Какой злой дух заворожил твой взор,
Что ты уже не видишь ничего?
Гляди, вокруг тебя кишат разврат,
И те, что пали жертвами пред грозным,
Кровавым алтарем родного края,
Отмщенья ждут. Но созерцаешь ты
Те ужасы, в них находя усладу
И вдохновенье. Где, скажи, боец?
Где смелый вождь? Он раб среди рабов.
В его душе давно любовь и злоба
Угасли. Молоток в руке сжимая,
К мольбе о помощи он глух навек.
И он живет? Да, в творчестве живет.
Он пробуждает камни..."
                          Дикий стон,
Подобный реву раненого зверя,
Взметнулся вдруг под сумрачные своды
И долго-долго там не затихал.
Буонаротти поднял молоток,
Готовясь на незримого врага
Его обрушить грозно. Но внезапно
Он руку опустил и произнес:
"Ты прав, о гений темный. Не впервые
Сейчас я услыхал твои слова...
Я половину нашей жизни краткой
Бесчувственному камню посвятил.
Святой огонь, огонь, зажженный жизнью,
В моей душе для жизни не горел.
Средь стен, где только эхо молотка
Звучало, он слабеет день за днем.
И - ослепленный, в радости поспешной,
Я искорки последние его
Убил жестоко, претворяя в мрамор.
Оледенев, я все оледенил.
Так слушай справедливый, хоть жестокий
Вопрос - а в нем свой смертный приговор:
"Отступник жизни, яростный художник,
Зачем живет, к чему стремится он?.."
О жизнь, возьми отравленный свой меч!
Отмсти мне, - я устал, устал, устал.
И ничего не слышать и не видеть -
Желанный мой, счастливейший удел.
Ах, не буди, ах, говори потише!".
Внезапно вздрогнув, руку он отвел
И, голову подняв, увидел: тени
Чредой проходят пред его глазами, -
Беззвучно кровью истекая, раб
В предсмертной муке корчится. Ни стона,
Ни звука не слетает с уст его.
Давид рукой взмахнул, но из пращи
Не рвется камень на врага... Мария
Рыдает над своим распятым сыном,
Но ни одна не скатится слеза
Из глаз ее, страдальчески открытых...
Нахмурил брови Брут, но нет меча
В его руке - и вряд ли сможет кто-то
Узнать сокрытый замысел его...
И вслед за ними возникают тени,
Такие же безгласые, немые.
И, наконец, всклокоченный выходит
Сам Иеремия, полный мрачных мыслей,
Но рот себе зажал болтун рукою,
Чтоб лишних слов ему не проронить.
С досадою поднялся мастер. Миг -
И все исчезли тени. Лишь один
Остался гордый Моисей; и мнится,
Он, в бороду свою вцепясь рукою,
Вдруг вскочит и разбудит бессловестных,
На подвиги поднимем громом слова...
И, распрямившись, гордо оглянулся
Буонаротти: "Оставайтесь немы!
Один за всех здесь должен говорить..."
И, размахнувшись, молотком ударил
Нн по колену Моисея, крикнув:
"В борьбе рожденный, на борьбу веди их
Бессмертным словом, Моисей!"