Рита Буми-Папа
Моя сестра

                                    Ее памяти

На тростинках своих ног
Несла ты косулю своего сердца,
Со всех сторон обстрелянную самым новым оружьем.
Ты карабкалась на вершину Тайгета,
Чтоб скорее добраться до неба,
Нагишом и босая,
Протягивая открытые ладони, как за милостыней,
К миру, от которого отказались армии.

Интересно, узнал бы тебя
Пославший тебя нагишом в эту долину?

На тростинках своих ног
Несла ты Родину, закиданную камнями,
Среди руин и дырявых знамен,
Бледная, как ладан мертвых,
С поседевшими за одну немецкую ночь
Черными локонами.
С глазами, спокойными, как темный бархат,
Раскрывшимися, словно цветок гелиотропа,
Влажными от скорби Авеля,
Белая и воздушная, как тюльпан,
С мыслью, блуждающей в горах.

Зеленый патруль убил твой смех,
Восемь прусских солдат с сердцами из камня,
Винтовкой, нацеленной в твоего мужа,
Ножом голода, занесенным над твоими детьми.
Ох, знала смерть, где прячешь их,
Хоть и притаила ты их в глубине своего сердца.

Кровь кипела в ущельях Мани,
А ты вонзала в землю ногти, чтоб вырыть корни;
Не корни роз, чтоб напоить ими свою красу, -
Ты разрывала почву ради крох надежды,
Прежде чем развернуть свой белый саван.
Четыре года, не сомкнув глаз, ты пряталась за дверью,
Как клубок нитей прошлого,
В ожиданье спасительной молнии.
Ты была той печальной птахой,
Что ищет ветку, где бы заснуть, и не находит.

В полночь шагнула ты за порог рабства,
Когда дом твой пожирало пламя,
И пошла в горы, откуда встает заря.
Крепко держала ты все, что было в тебе святого.
Ты была слишком хрупкой, чтоб носить саблю;
Ты искала лишь каплю сна.

Как нашла ты силы углубиться в леса
Свободы, которая увела из-за парт трех твоих детей?
Имеете с обросшими мужчинами
Стыла ты под люстрами лютого января на часах,
Ты, боявшийся снега мотылек с теплого побережья,
Не знавший полынной горечи,
Как мать, укрывала ты убитых наших партизан.

Ты считала бойцов по пальцам,
Одетых в черное женщин - по звездам,
Ты трепетала, как листва от севшего на ветку коршуна,
Ты точила свои ножницы па камне терпенья,
Ты шила одежду для мерзнувших эласитов,
Ты шила ее своими исхудавшими руками,
Осветив ее вышивкой.

Мальчиков твоих разбудила Отчизна
И ночь, когда призрак осени
Свистел между сосен Сицовы;
Ты видела, как надевали венец на ее растрепанную голову,
И с той поры не заснула.
Ты молилась на коленях перед кедрами,
Оплетала арки из ивы, умывшись тремя дождями,
Черепашьей кровью окропила ты грудь своих сыновей,
Как велела колдунья из Фракии.

Ты была влюблена в Свободу,
Но ты очень болела и была тоненькая, как паутина;
На миндальной скорлупке нарисовала ты образ Свободы
И зеленым сердечком повесила ее на шею;
Там и увидели ее в первый раз твои сыновья
Меж твоих родников молочных.

Но Свобода все опаздывала,
Потому что слишком сильно ты ее полюбила,
Твой взгляд был прикован к двери,
В которой она должна была появиться:
Ты вышла в лес, чтобы встретить ее,
И спрашивала: "Отбрасывают уже тени сирень и ива?
Мне говорили, что она придет с ласточками в марте..."
Но далеко еще было знамя весны.

Повешенные патриоты качались над снегом,
Не касаясь его белизны,
А у тебя уже не было бинтов и оливкового масла,
И ты, как лунатик, покачивала их люльку
И напевала им колыбельную,
Мягкие постели расстилала для них.
Нежно ласкала тела их.
Держась за юбку, плакал твой последний малыш,
Но уже не узнавала ты его,
Уже далеко от этих мест была ты...

Большой сосуд наполнила ты слезами,
Чтобы смягчить собранный подаяньем хлеб,
Чтоб освежить платок свой.
Ты воскресила пять ртов,
Чтоб благодарить Бога отцов наших,
Чтоб возопили они о справедливости.

Но потом поглотил огонь балки
И на углях спеклась кровь твоя;
Стервятники слетелись на пиршество,
С потолка падали яблоки и гранаты,
Ты тонула в дыму, так и не бросив якоря.
Посреди твоего дома судьба воздвигнула крест,
И ты сразу приникла к нему, чтоб опередить всех остальных!
Не было у тебя сил видеть юношей, распятых, как Христос,
Видеть, как каплет их кровь из пронзенных пиками тел;
Тебе хватило и того, что увидела ты горящими свои мечты,
Не успев собрать и горстки пепла себе в изголовье,
Не успев зажечь свечу на похоронах своих.

Высохнув, как червь, в шелка одевающий богачей,
Кикладскими камушками заранее украсила ты свою могилу
В час, когда воскресала Каламата,
И без тебя с гор спускались людские потоки
С оружьем, с волынками и с флейтами,
С крашеными яичками осенней Пасхи,
И кружились в танце листья платанов и люди
На тенистых улочках, по которым ты никогда уже не пройдешь.