Переводы
из индийской поэзии

Рабиндранат Тагор

Всеуничтожение

Везде царит последняя беда.
Весь мир она наполнила рыданьем,
Все затопила, как водой, страданьем.
И молния средь туч - как борозда.
На дальнем бреге смолкнуть гром не хочет,
Безумец дикий вновь и вновь хохочет,
Безудержно, не ведая стыда.
Везде царит последняя беда.

Разгулом смерти жизнь пьяна теперь,
Миг наступил - и ты себя проверь.
Дари ей все, отдай ей все подряд,
И не смотри в отчаянье назад,
И ничего уж больше не таи,
Склоняясь головою до земли.
Покоя не осталось и следа.
Везде царит последняя беда.

Дорогу должно выбрать нам сейчас:
У ложа твоего огонь погас,
В кромешном мраке затерялся дом,
Ворвалась буря внутрь, бушует в нем,
Строенье потрясает до основ.
Неужто ты не слышишь громкий зов
Твоей страны, плывущей в никуда?
Везде царит последняя беда.

Стыдись! И прекрати ненужный плач!
От ужаса лицо свое не прячь!
Не надвигай край сари на глаза.
Из-за чего в душе твоей гроза?
Еще твои ворота на запоре?
Ломай замок! Уйди! Исчезнут вскоре
И радости и скорби навсегда.
Везде царит последняя беда.

Ужель твой голос скроет ликованье?
Неужто в пляске, в грозном колыханье
Браслетам на ногах не зазвучать?
Игра, которой носишь ты печать, -
Сама судьба. Забудь, что было прежде!
В кроваво-красной приходи одежде,
Как ты пришла невестою тогда.
Везде, везде - последняя беда.

Труба

Твоя труба лежит в пыли,
            И не поднять мне глаз.
Стих ветер, свет погас вдали.
            Пришел несчастья час!
Зовет борьба борцов на бой,
Певцам приказывает - пой!
Путь выбирай быстрее свой!
            Повсюду ждет судьба.
Валяется в пыли густой
            Бесстрашия труба.

Под вечер шел в молельню я,
            Прижав цветы к груди.
Хотел от бури бытия
            Надежный кров найти.
От ран на сердце - изнемог.
И думал, что настанет срок -
И смоет грязь с меня поток,
            И стану чистым я...
Но поперек моих дорог
            Легла труба твоя.

Свет вспыхнул, озарив алтарь,
            Алтарь и темноту.
Гирлянду тубероз, как встарь,
            Сейчас богам сплету.
Отныне давнюю войну
Окончу, встречу тишину.
Быть может, небу долг верну...
            Но вновь зовет (в раба
В минуту превратив одну)
            Безмолвная труба.

Волшебным камнем юных лет
            Коснись меня скорей!
Пускай, ликуя, льет свой свет
            Восторг души моей!
Грудь мрака черного пронзив,
Бросая в небеса призыв,
Бездонный ужас пробудив
            В краю, что тьмой одет,
Пусть ратный пропоет мотив
            Труба твоих побед!

И знаю, знаю я, что сон
            От глаз моих уйдет.
В груди - как в месяце срабон -
            Ревут потоки вод.
На зов мой кто-то прибежит.
Заплачет кто-нибудь навзрыд,
Ночное ложе задрожит -
            Ужасная судьба!
Сегодня в радости звучит
            Великая труба.

Покоя я хотел просить,
            Нашел один позор.
Надень, чтоб тело все закрыть,
            Доспехи с этих пор.
Пусть новый день грозит бедой,
Останусь я самим собой.
Пусть горя, данного тобой,
            Наступит торжество.
И буду я навек с трубой
            Бесстрашья твоего!
_________________
Срабон - бенгальский месяц (соответствует июлю-августу). В этом месяце бывают сильные дожди.

Беспокойная

Ты катишь, о великая река,
Бесшумные невидимые воды.
Средь ровной бесконечности природы,
Не прекращаясь, мчишь через века.
Твое теченье, скрытое от взора,
Ударами могучего напора
Волнует дали твоего простора.
Весь в гневных тучах, плачет небосвод.
Свет резких вспышек, льющихся потоком,
Во мраке зарождается глубоком
И по орбитам к гибели идет,
Вращаясь вереницей неизменной,
Порядок солнц, и лун, и звезд вселенной,
Как пузыри поверх пучины пенной.
Жизнь навсегда отринута тобой.

Бредешь без цели - и твое движенье
Как будто слов лишившееся пенье.
Иль это беспрестанно отклик свой
Даль посылает, слышный все сильнее?
Ты оставляешь дом для встречи с нею.
И ожерелье у тебя на шее,
Чуть ты завидишь дали тайный знак,
Трепещет, звезд жемчужины роняя.
Седую гриву треплет буря злая
Средь пустоты, и накрывает мрак.

Как серьги, в небе молнии мерцают.
Края одежды над землей летают
И над травой дрожащей затихают
Иль в роще, задевая за листы.
И вновь кружатся, устремляясь вниз,
Жасмин, полаш, и бокул, и сирис -
Зимы, весны и осени цветы -
И остаются на твоем пути.
Лети, лети, лети вперед, лети,
Неистово, стремительно лети!
Все, что несешь ты, выпусти из рук.
Освободись от самой малой клади.
Не помни об оставленной отраде.
Тебя минуют горе и испуг.
Трать радостно, что скоплено смиренно.

Была полна - становишься мгновенно
Совсем пустою. Ты всегда священна.
Стопой земли касаешься, и грязь
Под нею черноту свою теряет,
И смерть в мгновенье ока исчезает,
В мгновенье ока жизнью становясь.
Когда же ты на миг какой-то малый
Внезапно остановишься устало,
Мир задрожит в тревоге небывалой,
Взметнувшись ввысь грядой огромных гор.
И все вокруг под непроглядной тьмою -
Под тварью коченеющей, немою -
Исчезнет, будто до небес забор
Встал пред идущим, ужасом объятым.
И тяжестью своей мельчайший атом,
Сокровища презрев, глумясь над златом,
Копьем греха, что боль в себе таит,
Готовым для смертельного удара,
Вонзится в сердце неба.
                                           О апсара,
Прекрасен твой от взгляда скрытый вид!
Неутомимо пляшешь, танцовщица.
И танца твоего поток струится,
И жизни мира каждую частицу
Водою смерти очищает он
И небо раздвигает синевою.

Поэт, сегодня властвует тобою
Ножных браслетов жизни громкий звон;
И танца беспричинное движенье
Вливает в жилы буйное волненье,
Грудь наполняя звуками сраженья.
Никто не знает, что в груди твоей
Сегодня разошлись морские волны,
Леса дрожат, своим волненьем полны.
И те слова становятся ясней:
Я прихожу из века в век,
Тишайшая средь тихих рек.
Меня влечет мой вечный бег
От встречи с образом к разлуке
И от одной души к другой,
Когда редеет мрак ночной,
Ту малость, что держали руки,
В дар тотчас превращаю я,
И песня слышится моя.

О, посмотри: дрожит ладья
Среди шумящего теченья.
Оставь на берегу свой груз,
Освободись от прежних уз.
Несись в неистовом стремленье.
И у потока на груди
Во тьму бездонную сойди -
К сиянью света впереди.
___________
Апсара - небесная дева-танцовщица.

Шекспир

Когда твоя звезда зажглась над океаном,
Для Англии в тот день ты сыном стал желанным
Сокровищем своим она тебя сочла,
Дотронувшись рукой до твоего чела.
Недолго средь ветвей она тебя качала;
Недолго на тебе лежали покрывала
Тумана в гуще трав, сверкающих росой,
В садах, где, веселясь, плясал девичий рой.
Твой гимн уже звучал, но мирно рощи спали.
Потом едва-едва пошевелились дали:
В объятиях держал тебя твой небосвод,
А ты уже сиял с полуденных высот
И озарил весь мир собой, подобно чуду.
Прошли века с тех пор. Сегодня - как повсюду -
С индийских берегов, где пальм ряды растут,
Меж трепетных ветвей тебе хвалу поют.

Юность

Дух юности! Ты ль в темной клетке счастья?
Средь веток оперением дрожать
Там, наверху, - в твоей великой власти.
Ты - чужеземец, потерявший путь.
Твои не могут крылья отдохнуть -
Ведь ты не знаешь, где гнезда искать.
Полет твой вдаль ничто не остановит.
Твоих немолчных требований рать
Громам небесным грозно прекословит.

Иль нищий ты, что года жизни просит?
В лесу, где смерть, - охотник смелый ты.
В глубокой чаше смерть тебе приносит
Бессмертия напиток огневой.
Надменная, накрыта с головой -
Твоя любовь. Сейчас ее черты
Под покрывалом спрятаны от взгляда.
Приподыми его - и красоты
Тебя коснется вечная отрада.

Как песню жизни ты поешь, о юность?
Неужто на страницах ветхих книг
Мелодии ты ищешь многострунность?
На вине южных зазвуков ветров,
Твой говор слился с говором лесов,
И в тучах грозовых затем возник,
И в буре отозвался диким воем,
И поиграл в волнах; и в тот же миг
Взлетел победным барабанным боем.

Новый год

Старого года усталая ночь,
Странник, ушла она, дряхлая, прочь!
Путь, как лучи, озаряют призывы -
Грозные песни великого Шивы.
И по дороге уносится вдаль,
Словно напев заунывный, печаль,
Словно блуждающий в поисках света
Голос поющего песню аскета.

Странник, твой жребий по-прежнему строг:
Ноги ступают по пыли дорог,
С места срывает тебя ураган,
Крутит тебя средь неведомых стран.
Должен все время ты быть одинок,
Не для тебя - на окне огонек.
Не для тебя - слезы преданных глаз.
Буря повсюду. Бьет гибели час.

Ночь привечает раскатами грома,
Ласки шипов - на тропе незнакомой,
Иль незаметной змеи капюшон.
Брань ты услышишь, как праздничный звон.
Так ты шагаешь все дальше - счастливый
Благословеньем великого Шивы...

Все, что теряешь, - то дар лишь судьбе.
Если ты просишь бессмертья себе,
Знай, - что не счастье оно, не покой,
Даже не отдых обыденный твой.
В час, когда смерть к тебе грозно придет,
Всюду получишь ты славу, почет.
Нового года благие порывы -
Благословенье великого Шивы.
Странник, не бойся, не бойся: в ненастье
Ты под защитой богини несчастья.

Старого года усталая ночь,
Странник, ушла она, дряхлая, прочь.
Ожесточенья пришли времена.
Пусть упадет над тобою стена,
Пусть опрокинется чаша вина.
Нового года не слышно движенье.
Руку его ты возьми на мгновенье,
В сердце - его ты почуешь биенье.
Странник, все время идущий вперед,
Старая ночь пусть скорее пройдет!

Чистый

Рамананда сан высокий носит,
Молится, весь день постится строго,
Вечером тхакуру носит яства,
И тогда лишь пост его закончен,
И в душе его - тхакура милость.

Был когда-то в храме пышный праздник.
Прибыл сам раджа с своею рани,
Пандиты пришли из стран далеких,
Разных сект служители явились,
Разные их украшали знаки.
Вечером, закончив омовенье,
Рамананда дар поднес тхакуру.
Но не сходит божество к святому,
И в тот день он не вкушает пищи.

Так два вечера случалось в храме,
И совсем иссохло сердце гуру.
И сказал он, лбом земли коснувшись:
"Чем, тхакур, перед тобой я грешен?"
Тот сказал: "В раю мой дом единый
Или в тех, пред кем мой храм закрыли?
Вот на ком мое благословенье.
С той водой, которой я коснулся, -
В жилах их течет вода святая.
Униженье их меня задело,
Все, что ты принес сюда, - нечисто".

"Но ведь нужно сохранять обычай", -
Поглядел на бога Рамаианда.
Грозно очи божества сверкнули,
И сказал он: "В мир, что мною создан,
Во дворе, где все на свете - гости,
Хочешь ты теперь забор поставить
И мои владенья ограничить, -
                          Ну и дерзок!"
И воскликнул гуру: "Завтра утром
Стану я таким же, как другие".

И уже давно настала полночь,
Звезды в небе млели в созерцанье,
Вдруг проснулся гуру и услышал:
"Час настал, вставай, исполни клятву".
Приложив ладонь к ладони, гуру
Отвечал: "Еще ведь ночь повсюду,
Даль темна, в безмолвье дремлют птицы.
Я хочу еще дождаться утра".
Бог сказал: "За ночью ль идет утро?
Как душа проснулась и услышал
Слово божье ты - тогда и утро.
Поскорее свой обет исполни".

Рамананда вышел на дорогу,
В небесах над ним сияла Дхрува.
Город он прошел, прошел деревню,
У реки посередине поля
Тело мертвое чандал сжигает.
И чандала обнял Рамананда.
Тот испуганно сказал: "Не надо.
Господин, мое занятье низко,
Ты меня преступником не делай".
Гуру отвечал: "Я мертв душою
И поэтому тебя не видел,
И поэтому лишь ты мне нужен,
А иначе мертвых не хоронят".

И отправился опять в дорогу.
Щебетали утренние птицы.
В блеске утреннем звезда исчезла.
Гуру видит: мусульманин сидя
Ткани ткет и песнь поет чуть слышно.
Рамананда рядом опустился
И его за плечи нежно обнял.
Тот ему промолвил, потрясенный:
"Господин, я - веры мусульманской,
Я же ткач, мое занятье низко".
Гуру отвечал: "Тебя не знал я,
И душа моя была нагая,
И была она грязна от пыли.
Ты подай мне чистую одежду,
Я оденусь, и уйдет позор мой".

Тут ученики догнали гуру
И сказали: "Что вы натворили?"
Он в ответ им: "Отыскал я бога
В месте, где он мною был потерян".
На небо уже всходило солнце
И лицо святого озаряло.
_______________
Тхакур - брахман, считающийся земным богом.
Дхрува - полярная звезда.
Чандалы - каста неприкасаемых, занимавшаяся самой "низкой" работой.

Золото любви

Робидаш - метельщик, пыль метущий,
Одинок и на дороге шумной,
Оттого что все его обходят,
                Чтоб не оскверниться.

Омовенье кончил Рамананда,
В храм он шествует дорогой этой,
И метельщик, ставши на колени,
Лбом своим коснулся жаркой пыли.
"Друг, кто ты?" - приветно молвил гуру.
И в ответ он слышит: "Прах я жалкий,
Ты же, гуру, облако на небе.
И поток любви твоей, пролившись,
Заставляет петь пыльцу немую
                В лепестках цветочных".
Обнимает гуру Робидаша
И ему любовь свою дарует;
И в душе метельщика внезапно,
Словно в роще, веет ветер песни.

Властвовала Джхали над Читором.
Царственного слуха песнь коснулась -
Сразу все иное ей постыло.
При решенье дел ее домашних
Стала эта рани часто плакать.
И куда ее девалась гордость?
Вот как у метельщика простого
Рани выучилась вере в Вишну.
Но дворцовый жрец ей строго молвил:
"Как тебе не стыдно, махарани!
Робидаш рожден в нечистой касте,
Прах метет он по дорогам пыльным,
Ты ж ему, как гуру, поклонилась.
Никнет голова моя седая
Здесь, в твоем столь нечестивом царстве".

"О святой отец! - сказала рани. -
Тысячи узлов обыкновенья
День и ночь ты только вяжешь крепко, -
А как золото любви возникло,
Ты его и не заметил вовсе.
Пусть в пыли дорожной мой учитель -
Подобрал он золото во прахе,
Чистою любовью он гордится.
Ты суров, жесток и тверд как камень.
Мне же надо золота живого,
Пыли дар я радостно приемлю".
_____________
Джхау - высокое хвойное дерево.

Завершение омовения

Недвижим был гуру Рамананда
В водах Ганги, обратясь к востоку.
Вот волны коснулся луч волшебный,
Ветер утра заплескал в потоке.
Гуру Рамананда прямо смотрит
На всходящее, как роза, солнце.
Про себя он говорит: "О боже,
Ты в душе моей не проявился!
Подыми свою завесу, боже!"
Солнце поднялось уже над рощей,
Забелел на быстрых лодках парус,
И по небу ярко-золотому
Цапли полетели над болотом.
Омовенье гуру не кончалось.
Ученик спросил: "Зачем так долго?
Час богослужения проходит".
Рамананда юноше ответил:
"Не настало очищенье, сын мой.
Воды Ганги - далеко от сердца".
И подумал ученик: "Что это?"

Луг горчичный залит ярким солнцем.
Свой товар цветочница проносит,
И молочница идет с кувшином.
Душу гуру что-то осенило;
И тотчас же вышел из воды он
И направился сквозь рощу джхау
И сквозь щебетанье шумных птиц.
Ученик спросил: "Куда идешь ты?
Там ведь нет жилища благородных".
"Омовенье я иду закончить".

За песчаной отмелью селенье.
В улочку селенья входит гуру.
Тень густа от листьев тамаринда,
А по веткам обезьяны скачут.
Там жилье сапожника Бхаджона.
Запах кожи издалека слышен.
И кружит по небу злобный коршун.
Кость грызет собака у дороги.
Молвил ученик: "Что это, боже?"
И, нахмурясь, за селом остался.

И сапожник поклонился гуру,
Осквернить боясь его касаньем.
Гуру поднял ласково Бхаджона
И к груди прижал его сердечно.
Тут Бхаджон смущенно всполошился:
"Что вы совершили, повелитель?
Вашей святости коснулась скверна".
Но ему ответил Рамананда:
"Шел я к Ганге, обойдя селенье,
Потому-то с Тем, кто очищает,
Мне сегодня не было слиянья.
А теперь в телах обоих наших
Очищающий поток пролился.
Днем не мог я поклониться богу
И сказал: "Во мне - твое сиянье".
Почему же то, что не случилось,
Вдруг произошло теперь так явно
У обоих нас в одно мгновенье?
В храм ходить уже не нужно больше".
_____________
Рамананда - индийский религиознай реформатор. Выступал против кастового деления общества.
Тамаринд - вечнозеленое дерево с раскидистой кроной.

Не к месту

Модхумонджори и вьющийся жасмин
        Десять лет прожили тело к телу
И на трапезе из утренних лучей,
        Расправляя листья, повторяли:
        "Вот и мы!"
Между веток их была борьба
Вечная за обладанье местом,
Но она в их душах никакой
Злобной черноты не оставляла.

Но однажды в неблагоприятный час
Тот жасмин, не знающий сомнений,
Неразумно ветку протянул
К сети тонких нитей из металла,
Не поняв, что те - другой породы.

Но в конце срабона в небесах
Груды белых облаков собрались
И на шаловый спустились лес.
Сразу утро золотистым стало,
Охмелел жасмин в своих цветах,
И вокруг покой и мир царили,
И от перелета гулких пчел
Шефали дрожала тень живая.
В полдень голубь там заворковал.
Все вокруг объято было негой.
На закате в день осенний тот
В облачках игра возникла красок,
И тогда-то появились там
Лампы электрической друзья.
И глаза их кровью налились,
И жасмин им дерзким показался:
Как он смел ненужностью своей,
То затмить, что так необходимо.
Острый крюк забросили они
И цветы жасмина оборвали;
И тогда лишь осознал жасмин,
Что те ниточки - другой породы.

Сын Человеческий

С тех пор, как в чашу смерти Иисус,
Незваных ради, привлеченных шумом,
Бессмертье положил своей души,
Уж миновало много сотен лет.
Сегодня он спустился ненадолго
Из вечного жилища в бренный мир
И увидал порок, что ранил прежде:
Надменный дротик и кинжал лукавый,
Свирепая изогнутая сабля.
Сегодня быстро лезвия их точат
Об камень, прочь отбрасывая искры,
На фабриках огромных, полных дыма.

И самая ужасная стрела
В руках убийц недавно засверкала,
И жрец на ней свое поставил имя -
Ногтями на железе нацарапал.
Тогда Христос прижал к груди ладони,
Он понял: нет конца мгновеньям смерти,
Кует наука много новых копий,
Они ему вонзаются в суставы,
И люди, что тогда его убили,
Безмолвно притаясь во мраке храма,
Сегодня вновь во множестве родились.
С амвона слышен голос их молитвы,
И так они бойцов-убийц сзывают,
Крича им: "Убивайте! Убивайте!"
Сын человеческий воскликнул в небо:
"О боже правый! Бог людей, скажи мне,
Почто, почто оставил ты меня?"

Паломничество

                1
Как долго длится ночь?
                Ответа нет.
Во мгле веков слепое время кружит,
Неведом путь, дорога неизвестна.
И у подножья гор такая тьма,
Словно в глазницах мертвого ракшаса,
И груды облаков закрыли небо,
И чернота в пещерах и лощинах,
Как будто ночь разорвана на части.
На горизонте огненное буйство.
Быть может, это око злой планеты?
Иль голода предвечного язык?
Кругом предметы - словно бред тифозный,
Зарывшиеся в пыль остатки жизни:
То мощная разрушенная арка,
То мост забытый над рекой безводной,
Алтарь в змеиных норах, храм без бога
И лестница, что в пустоту ведет.
Вдруг в воздухе раздался грозный гул.
То ль рев воды, брега ущелья рвущей?
Иль мантра к Шиве, что шадхок бормочет,
В бездумной пляске бешено кружась?
Иль гибнет лес, охваченный пожаром?
И в этом реве тайный ручеек
Неясные сквозь шум проносит звуки;
И он - поток той лавы, что вулканом
Извергнута; в нем низкая молва,
И шепот зависти, и резкий смех.
А люди там - истории листки,
                Снуют туда-сюда.
От факельного света и от тени
Татуировка ужаса на лицах.
Вдруг, беспричинным схвачен подозреньем,
Безумец бьет соседа своего;
И тут и там уже бушует ссора,
И женщина какая-то рыдает
И шепчет: "Наш несчастный сын погиб".
И, в сладострастье утонув, другая
Бормочет: "Все на этом свете - вздор".
____________
Шадхок - жрец, священнослужитель

                      2
Сидит недвижно на вершине горной
В безмолвье белом тот, кто предан богу.
Взгляд зоркий в небе ищет света луч.
Чернеют тучи, филины кричат,
Но он вещает: "Не пугайтесь, братья,
И помните, что человек велик".
А те - лишь силе изначальной верят
И праведность зовут самообманом.
И, получив удар, кричат: "Где брат наш?"
И слышится в ответ: "С тобою рядом".
Во тьме не видят. Спорят: "Эта речь -
Одно притворство, чтоб себя утешить.
И человек бороться будет вечно
За право обладать пустым виденьем
В усеянной колючками пустыне".

                      3
                      Светлеет небо.
Звезда рассвета на востоке блещет,
Земля вздохнула вздохом облегченья,
Листва лесов волнами заходила,
На ветках птицы сладостно запели.
И предводитель рек: "Настало время!"
                      Какое время?
                      Время выступать,
Движения, паломничества время.
И вот сидят и думают они.
Смысл слов его для них остался темен,
По-своему его постигнул каждый.
Коснулось утро глубины земной,
И корни бытия пришли в движенье.
Откуда-то донесся слабый голос,
И на ухо он людям стал шептать:
"Пришла пора пуститься в путь - к успеху!"
И это слово в горле у толпы
Движенье обрело в порыве мощном;
Мужчины к небу обратили взор,
Ладони у чела сложили жены,
Обрадовались, засмеялись дети.
Украсил луч сандаловым узором
Чело ведущего, и все вскричали:
"О брат наш, почитаем мы тебя!"

                      4
Паломники сходились отовсюду -
Чрез горы, море, по степям бескрайним;
Из той страны, где Нил, и той, где Ганга;
С Тибета - плоскогорья ледяного,
Из сдавленных стенами городов,
Путь прорубая сквозь леса густые.
Тот - на коне был, на слоне - другой,
Кто - в колеснице под роскошным стягом.
Жрецы читали разные молитвы,
Прошел раджа с вооруженной свитой
Под неумолчный гулкий гром литавр,
Монах буддийский в рубище явился,
Пришли, сияя золотом, вельможи,
И, оттолкнув учителя проворно,
Явился легким шагом ученик.
А женщин сколько - дев и матерей,
На блюдах их сандал, питье в кувшинах.
Блудницы там, их голоса крикливы,
Наряды поражают пестротой.
Идут, идут хромые и слепые
И те святоши, что святым торгуют
И бога на базаре продают.
Успех - вот их кумир! Их речь темна.
В великом имени запрятав алчность,
Оправдывают речь ценой огромной.
Грабеж бесстыдный, жадность тел нечистых
Заманивают мнимым раем всех.

                      5
Путь беспощадный камнями усеян.
Но предводитель шел, за ним другие.
Старик и мальчик; и сосущий землю,
И тот, кто за бесценок пашет землю.
Изранил кто-то ноги и устал;
Другой разгневан; кто-то весь в сомненьях
Считают каждый шаг. Когда ж конец?
Но предводитель только песнь поет.
Их брови хмуры, нет пути назад.
Движенье человеческого кома
И тень надежды их влекут вперед.
Спят мало и почти не отдыхают,
Друг друга обогнать они хотят,
Боится каждый оказаться лишним.
А день идет за днем.
Даль уступает место новой дали.
Неведомое тайным знаком манит.
И все суровей выраженья лиц.
И все грознее, все сильней упреки.

                    6
                      Настала ночь.
Постлали все циновки у баньяна.
Погас светильник от порыва ветра.
Густы потемки - непрогляден сон.
И вдруг один в толпе людей встает,
На вожака указывает пальцем
И говорит: "Ты, лжец, нас обманул!"
Упрек, из уст в уста перелетая,
Сгущался. Брань мужчин, проклятья жен
Гремели, а один из смельчаков
Ударил вожака с огромной силой
(Лицо его скрывалось в темноте).
И все они вставали, чтоб ударить.
К земле припала жизнь, утратив тело.
Оцепенела ночь - тиха, безмолвна.
Источник где-то близко рокотал,
И в воздухе жил нежный дух жасмина.

                    7
Наполнил души путников испуг.
Рыдают жены. Им кричат: "Молчите!"
Залаявшего пса огладил хлыст,
И смолкнул лай.
Ночь тянется, не хочет уходить,
И спор о преступленье все острее.
Кто говорит, кто плачет, кто орет.
Уже кинжал готов покинуть ножны,
Но в это время тьма небес ослабла.
Заря, светлея, разлилась по небу,
Паломники внезапно замолчали.
Как пальцем указательным, коснулся
Луч солнечный кровавого чела,
И во весь голос зарыдали жены,
Ладонями мужья закрыли лица.
И кто-то убежать хотел, но тщетно -
Цепь преступленья связывала с жертвой.
Слышны вопросы: "Кто нам путь укажет?"
И старец из страны восточной молвил:
"Тот и укажет путь, кого убили".
Все головы понуро опустились.
И старец снова рек: "Его отвергли,
В сомнении и гневе погубили,
Теперь его в любви мы возродим.
Он смертью возродился в нашей жизни.
Он - величайший, победивший смерть!"
Тогда все встали и запели хором:
"Хвала тебе, о победивший смерть!"

                        8
И юноши вдруг стали старших звать:
"Отправимся же в путь - к любви и силе!"
И много тысяч голосов вскричало:
"Мир этот завоюем и иной".
Уже не цель ведет их, а порыв.
Движенье общей воли смерть осилит.
Сомнений нет, пред ними ясный путь.
И нет уже усталости в ногах.
Душа убитого внутри их и вокруг:
Ведь он победу одержал над смертью,
Перешагнув уже границу жизни.
Идут полями, где посев окончен,
И вдоль хранилищ, где лежит зерно.
Идут по той земле неплодородной,
Где ждут их те, что худы, как скелеты.
Идут по многолюдным городам.
Идут они по местности пустынной,
Где прошлое в своей померкло славе.
Мимо домов - разрушенных, несчастных,
Что, кажется, глумятся над жильцами.
Влачится время жгучего бойшакха.
Под вечер вызывают звездочета:
"Не арка ли вон там надежды нашей?"
"Нет, то закат окрасил облака".
И юный голос раздается: "Братья,
Сквозь ночь должны мы пробиваться к свету!"
                          Они идут во тьме.
Дорога словно помогает им.
Пыль направляет их, ступней касаясь.
Безмолвно звезды говорят: "Идите!"
И слышен глас убитого: "Не медлить!"

                          9
В лесной листве, забрызганной росой,
Заря лучами первыми сверкнула.
И звездочет промолвил: "Мы пришли".
До горизонта с двух сторон дороги
Шевелятся колосья в мягком ветре -
Ответ земли небесному посланью.
Из горного села в село у речки
Поток людей струится, как обычно.
Гончарный круг вращается, гремя.
Несет дрова на рынок дровосек.
Пастух на поле выгоняет стадо.
К реке кувшины девушки приносят.
Но где оплот раджи? Где рудники?
Где книги мантр, в которых смерть и мука?
Ученый молвил: "В знаках нет ошибки,
Сюда вели и здесь остановились".
Так он сказал и голову склонил
И к роднику затем сошел с дороги.
Вода из родника течет, как свет,
Как утра песнь, в которой смех и слезы.
И хижина невдалеке, меж пальм,
Окружена недвижностью, стоит.
Поэт к порогу с берегов нездешних
Пришел и просит: "Мать, открой мне дверь!"

                      10
Луч солнца тронул запертую дверь.
И люди все почуяли в себе
Слова рожденья: "Мать, открой мне дверь!"
                      И дверь открылась.

Мать на траве сидит, в руках - младенец,
Словно в руках зари - звезда рассвета.
Коснулось солнце головы младенца.
Коснулся струн поэт и песнь запел:
"Да славится родившийся, бессмертный".
Все слышавшие стали на колени:
Раджа и нищий, праведник и грешник,
Глупец и мудрый. И провозгласили:
"Да славится родившийся, бессмертный!"

Отпусти

Выпусти на волю, отпусти, -
Как я объясню тебе куда?
Там в благоухании сирис,
Крылышки пчелиные дрожат;
Там плывут по небу облака;
Там печалит душу голос вод
В час перед восходом звезд вечерних;
Там остановились все вопросы,
Память не бормочет о былом,
В комнате пустой, лишая сна,
Ночью, когда только дождь идет;
Там, где наконец моя душа,
Как баньян на пастбище, недвижна
У дороги, что ведет в селенье:
Кто-нибудь приходит и сидит
У подножья два иль три часа;
А другой на флейте поиграет,
Иль носильщики в усталый полдень
Опускают паланкин с невестой;
Темной части месяца пройдет
Ночь десятая - под звон цикад,
С тенью слабый свет луны сольется.
Днем и ночью движется поток
Появленья и исчезновенья;
Не хочу удерживать людей,
Но и отдалять их не желаю,
Отпускает плыть звезда ночная
Снов светильник в утреннюю свежесть
И уходит, не сказав куда.

Жилище песни

                    Вы - две птицы,
Почему ж при встрече вашей
Сразу песня смолкла в горле?
Как от фейерверка искры
Во все стороны летят,
Так и жар разлуки вашей
Посреди глубокой ночи,
Зазвучав, леса наполнил.
Песнь, однако, не возникла:
Ветер относил те звуки
В тень лесов на горизонте.

Строим мы любви жилище,
Стену вечную возводим
Мы из звуков песни этой;
Нестареющее слово
Ищем мы для кладки храма.
Люди слышат песнь любви,
Поселившуюся в душах.
Эта песнь великой стала -
Всюду и всегда звучит
Уходя корнями в землю,
Унеслась она с земли

В райский мир воображенья.
В легкой пляске жизнь проходит,
Словно в пляске нежных крыльев.
Трепетной любви жилище
Строится само собой
В мягкой грудке, в мире птичьем.
Сочная прекрасна зелень.
Звоном, шелестом полна,
Колебаньем листьев гладких,
В ней дрожит восторг цветов:
Время, заменяя краски.
Красит мир волшебной кистью;
Тут же - память и забвенье
Как две бабочки порхают
В тишине на легких крыльях,
Свет и тень вводя в игру.

Строим мы, скрепляя соком
Наших собственных страданий,
Дом, чтоб скрыться в нем от пыли,
Изгородь вокруг поставив,
Бережем любви жилище
И вот эту песнь поем.

* * *
В неизменном нашем мирозданье
Мерно кружат жернова страданья,
Рассыпаются планеты, звезды.
И внезапно вспыхивают искры,
Мчатся вихрем в разные концы,
Чтоб покрылись пеленою пыли,
Поднятой ужасным разрушеньем,
Горести и боль существованья.
В кузне, где куют орудья пыток,
На горящем дворике сознанья,
Дротиков и копий слышен звон;
Хлещет кровь из раны человека.
И хоть слабо тело человека -
Он не гнется под громадой боли!
Созидание и смерть пируют;
Тянет человек к ковшу вселенной
Чашу с обжигающим напитком,
Опьяняет всех Творец - зачем
Тела глиняный сосуд наполнил
Бред кровавый, весь залив слезами?
Человек большую цену платит,
Так живя и чувствуя все это.
Разве можно что-нибудь сравнить
В медленном движенье тел небесных
С даром тем, что от людей приемлет
Жертвенник телесного страданья?
Вот богатство храбрости победной!
Вот оно - отважное терпенье!
Вот оно - бесстрашье перед смертью.
Видите - пустыней раскаленной
Толп людских поход непобедимый,
Достигающий границ страданий
Вечного паломничества ради,
Вечного в пути объединенья!
Вот родник любви в огне ущелья!
Вот запас бездонный милосердья!

* * *
Плоть моя, плененная болезнью,
Скованную речь в себе несет.
Немощная речь в мерцанье света
Словно строит тусклую темницу.
Если с гор поток стремится мощный,
Чтоб победу одержать над далью,
Рев его могучий и немочный
Отрицает тесноту ущелья,
Заявив права на все на свете.
Если же его теченье тихо,
Мощь теряя в засуху бойшакха,
Глохнет и шуметь перестает,
Сам себе казаться начинает
Он тогда бессильным ручейком;
И его усталое теченье
В углубленьях пропадает разных.
Так и речь моя в плену болезни
Утеряла прежнюю решимость,
Нету даже силы упрекать
Ту усталость, что во мне скопилась.
Мгла больной, в себя ушедшей жизни
Застилает этой жизни взор.
О восходящее над миром солнце,
Озари мое ты созерцанье
Светом утренним с такою силой,
Чтоб увидел я свой ясный образ
В середине твоего сиянья:
Нищету души моей ослабшей
Золотым сокровищем своим
Уничтожь -
С позором ночи вместе!

* * *
Когда живую куклу
Небесный создает творец,
Что с нею происходит в мире -
То знаю я
Теперь, когда я стар
И жизнь идет к концу.
Моя совсем померкла слава,
И тут мои деянья не в почете.
По запрещению и по приказу
Ложусь, встаю, сижу.
"Молчите, - говорят, -
Вам много разговаривать нельзя",
"Теперь пора поесть".
Все эти повеленья и приказы
То как упрек звучат, то как угрозы,
И кто их произносит,
Тот был еще недавно в детской
И так же с куклой сломанной играл.
Я кое-как
Сопротивляться пробую,
Затем смиряюсь
И поступаю, как они велят.
И думаю покорно про себя:
"Моя судьба-старуха отдала
Груз управленья мной на время в руки
Другой судьбы, сама ж хитро смеется,
Как падишах смеялся, подготовив
Через Абу Хассана
Незаметно".
Я восставал нередко в царстве жизни,
А в этом царстве я признал
Тот жезл,
Который стебля лотоса нежнее -
И ярче молнии
Его недвижный перст.

* * *
Когда к выздоровленью наконец
Мне жизнь свое прислала приглашенье,
В тот незабвенный и недавний день
Она так щедро подарила мне
Способность мир по-новому узреть.
И золотом затопленное небо -
Как коврик созерцанья
Отшельника всевышнего.
И сокровенный изначальный миг,
Времен исток,
Открылся предо мной.
И я постигнул, что мое рожденье
Нанизано на нить рождений прежних
И словно солнца семицветный свет, -
Так зрелище в одном себе хранит
Поток других, невидимых творений.

* * *
Дверь раствори;
Пусть взор мой тонет в синеве небесной,
Пусть запахи цветов сюда проникнут,
А свет лучей начальных
Наполнит тело, в каждой будет жилке.
Я жив! - Пусть вновь услышу это слово
В листве, что шелестит.
А это утро
Пусть покрывалом душу мне накроет,
Как юные зеленые луга.
Я в этом небе чую
Немой язык любви,
Которая в моей царила жизни.
В ее воде свершу я омовенье.
Мне правда жизни мнится ожерельем
На беспредельной синеве
Небес.

* * *
Когда в сетях невыносимых мук
Беспомощным я вижу человека,
Я и представить даже не могу,
Что для него возможно утешенье;
Но под влияньем собственных страстей
Я корень этой муки знаю,
Хоть в этом знанье утешенья нет.
Коль мне известно,
Что истина высокая таится
За волей человеческой души,
Что радостей и мук она превыше,
Я начинаю понимать, что люди,
Той истиной питающие души, -
Цель высочайшая всего творенья.
Они - одни они,
И, кроме них, - никто.
А те другие,
Что в плену
Обыденных привязанностей тонут.
Подобны тени -
И мнимы муки их,
И радость их обманна.
И боль их ран, хоть и неумолима,
С мгновеньем каждым меркнет,
В истории следа не оставляя.

* * *
В переплетении мира лесного
Все осуждаешь ты снова и снова.
Если ты скажешь о целях природы
Высокомерно: "В грядущие годы
Засухи песня везде зазвучит",
Лакшми лесов не запомнит обид.
Ибо живущий не может не знать
То, что, желая другим доказать,
Будто бы песня, что утром пропета,
Соком пьяня обиталище света,
Будто бы песня такая ужасна,
Будто бы песня такая злосчастна, -
Больше потратит на это труда.
Все же пребудет таким как всегда.
Станет вдруг слышно, как в это мгновенье
Птицы лесные, не зная сомненья,
Гимном торжественным вечной весне,
Пением радостным мир наполняя,
Вместе взлетев, запоют в вышине.

* * *
Когда тебя во сне моем не вижу,
Мне чудится, что шепчет заклинанья
Земля, чтобы исчезнуть под ногами.
И за пустое небо уцепиться,
Поднявши руки, в ужасе хочу я.
В испуге просыпаюсь я и вижу,
Как шерсть прядешь ты, низко наклонившись,
Со мною рядом неподвижно сидя,
Собой являя весь покой творенья.

Дыхание песни

Та флейта, что молчала, вновь звучит,
И мнится - в лес весенний снова мчит
Весть о любимой вешний ветерок.
Я вспомнил песни давние опять
У Ганги*, где к цветку прильнул цветок, -
Улыбки снова стали расцветать.
Желанья прежние, развеяв сон,
Мне начинают сердце согревать.
И вновь взойти на лотосовый трон
Настал, мне думается, миру срок.
Вот нежный облик отсвет в темноте,
Вот голос, льющийся, как майский свег,
Вот нежный взгляд, но где же очи те,
Вот поцелуй, но губ любимых нет...
_____________
* Ганга - река Ганг. В языках Индии Ганг женского рода.

Старшая сестра

Таскали кирпичи и строили дома
У берега реки ее отец и мать,
И часто девочка сбегала к ним с холма,
Чтоб чашки иль кувшин водою наполнять.
С утра до вечера несется легкий звон.
То о кувшин запястья - тхон-тхон-тхон.
А вслед за нею братец маленький бежит,
Измазан глиною и наголо обрит.
Ручною птицею он бродит по пятам
Сестры. Всегда послушен он ее словам
Настойчивым и строгим. Глиняный кувшин
У ней на голове, а рядом с ней, как сын,
Братишка, - так она и мается с утра,
Сама ребенок - старшая сестра.

Переправа

Из двух деревень, разобщенных рекой,
Стремятся всегда к переправе одной
И те, кто покинул отеческий дом,
И те, кто вернувшись, спешит на паром.
А в мире, в борьбе исступленной тела,
Потоками вспенились, кровь залила.
Эпохи сжимаются, годы летят,
Развенчанных топчут, увенчанным льстят,
И в жажде познанья приникли уста
К той чаше, где в нектар отрава влита.
И здесь только тайное имя хранят,
В две стороны глядя, деревни стоят,
Одна переправа над ширью речной,
Тот из дому едет, тот рвется домой.

Африка

В далекий тот и самый смутный век,
Когда свидетель в творческой досаде
Опять крушил все то, что создал сам...
В тот день, когда от ярости его
Смятенная земля заколебалась,
Вмиг руки моря Красного тебя,
О Африка, от суши оторвали.
С материком восточным разлучив,
И поместили среди гор лесистых,
Туда, где еле-еле брезжит свет,
На произвол судьбы тебя оставив.
Там тайны важные копила ты:
Открыла воды, что подобны небу,
Природы неизведанные чары
В тебе рождали к тайному любовь.
Ты ужас побеждала громким смехом,
В чудовищные кутаясь одежды,
И увлекалась почитаньем духов
При грохоте священных барабанов.

О ты, погруженная в сумрак,
Ты, чей человеческий образ
Под черною тканью таится
От взоров людей недостойных!
Явились они с кандалами
Такими, как когти гиены;
То было насильников стадо,
И в думах их - мрак полуночный.
А их первобытная алчность
Бесстыдна и бесчеловечна.
И вот от беззвучного плача
На залитых кровью тропинках
Пыль стала кровавою грязью.
И комья той грязи презренной
Твои осквернили прощанья.
А в это же самое время
На том берегу океана
Плыл набожно звон колокольный,
И он милосердного бога
И утром и вечером славил.
Играли кудрявые дети
И в песнях поэтов звучали
Хвалы красоте...

Сейчас, когда западный ветер
Так резок, перед закатом
Когда из тайных убежищ
Выходят хищники, воя,
Явись в скудеющем свете,
Поэт эпохи грядущей.
Скажи потерявшему совесть
Одно только слово: "Опомнись!"
Среди голосов звериных
Это будет последним словом -
Внятным словом высокой мысли.

* * *
Чаша та полна страданий - о возьми ее скорей.
Сердце пусто и печально - пей ее, любимый, пей.
С чашей я всю ночь бродила, от себя гоня покой.
Ты с меня ночное бремя снимешь, друг мой дорогой!
В цвет надежды, в цвет желанный вновь окрасилась волна,
Ярко-алыми устами пей печаль мою до дна.
С ней вдохнешь ты ароматы наступающего дня
И сияньем глаз любимых щедро наградишь меня.

* * *
Когда сквозь сумрак предо мной, как сон, прошла она,
Еще над темною рекой свет не лила луна.
О неизвестная, тобой душа обожжена,
Прикосновеньем твоим, как песнею, полна.
Но ты ушла, исчезла ты, печальна и одна,
И в лунных радужных лучах сияет вышина.
Гирлянда у тропы твоя под месяцем бледна,
Как ожерелье мне она на память отдана.

У раскрытого окна

Окно открыто в комнате пустой,
И безмятежен полдень золотой.
Мне песня вдруг послышалась вдали,
Как тайный голос из глубин земли,
Таким блаженством эта песнь полна,
Что в синеву душа унесена.
Кому мне гимн восторженный сложить?
Кого за песню мне благодарить?
В молчанье сердце тянется к словам,
В которых все звучит на радость нам.
Утихла страсть - пожаром не горит.
"Я счастливо", - мне сердце говорит.

Сантальская девушка

Под деревом шимул проходит она
Тропинкою узкой, легка и стройна,
Под серою сари и алой,
А родом она из Сантала.
Ее создавал вот такой молодой
Художник рассеянный и святой.
Задумавшись о зарнице,
Об облачке летнем и птице.
Ей, правда, лишь крыльев недостает,
Но в поступи чувствуешь легкий полет.
Туда и обратно проходит она -
В запястьях рука ее обнажена,
И ей нагружают на спину
С тяжелой землею корзину.
Край сари ее отогнулся, шурша,
Как алое пламя цветка палаша.
Зимы бесконечной приблизился срок,
И южный повеял опять ветерок,
И светятся листья отрадно
В сиянии солнца прохладном.
Проходят часы - это вечер настал.
И где-то поблизости гонг прозвучал.
Смотрю я и думаю с чувством стыда,
Что та, что прекрасна и молода,
Свое приготовила тело
И дух - для высокого дела,
Что хочет в деревне родной послужить
Тому, с кем судьба ей назначила жить,
А я же ее нанимаю
И силы бесценной лишаю.
Ты горче чем горечь,
Чем соль солоней,
О горе, о горе!
Отчизне моей.

* * *
Он одинок. Но со стены упрямо
Портреты близких на него глядят -
Лицо жены задумчивой и грустной,
Которой нет уже давно в живых,
И сына взгляд мечтательный и ясный,
Уехал сын, уехал далеко.

А за окном, унынье нагоняя,
Все льется дождь,
                и нет ему конца.

Счастье

Голубизной своей первоначальной
Сияет свод небесный беспечальный.
Ни облака, а свежий ветер прочит
Меня в друзья, он ластится, лопочет,
И льнет ко мне, и край одежды белой
Теребит он, как сонной, смуглотелой
Жены ладонь, докучливой и скучной.
Плывет ладья по Падме тихозвучной.
Река отлогий берег затопила,
Но рыжий плес вдали залить забыла.
Он чудищем на солнце развалился,
А справа крутизна, где вдруг завился
Язык тропинки, что с горы сбежала
И там - шершавая - к воде припала.
А женщины поодаль за откосом
Полощутся и распустили косы.
Доносятся купальщиц разговоры,
И плеск воды, и звонкий смех, и споры.
Старик рыбак подставил солнцу спину,
Свой невод жилистой рукой закинул.
А со скалы в речную воду смело
Мальчишка прыгает. Его нагое тело
На волны шлепнулось. Пловец счастливый,
Резвясь, ныряет в речке терпеливой,
Как любящая мать. А там высоко
На небе облако плывет. Осока
Прибрежная, поля, леса и горы -
В снопах лучей горящие просторы
Роскошных манго из садов прибрежных.
Благоухание и птицы щебет нежный -
Весь нынче этот мир такой отрадный
Источник счастья, верю я, громадный,
А счастье простотой меня пленило
И сходством с детскою улыбкой милой
На пухленьких губах полуоткрытых,
В которых сладость поцелуя скрыта.
Ведь счастье смотрит на людей с улыбкой
Надежды детской, трепетной и зыбкой,
И счастье в небеса летит, взвиваясь
Как песня дивная, звеня, переливаясь.
Оно вины всемирной плод. Откуда
Мне взять слова и звук для песни-чуда?
Где тот простой язык, который нужен,
Чтоб описать того, с кем стал я дружен?
Где губы взять, чтобы сложить мне эту
Простую жизнь? Как быть теперь поэту?
Чтоб радость жизни в дом внести цветущий
Необедненной, чистой, всемогущей,
Чтоб справиться с задачей этой трудной,
Не упустить находки редкой, чудной,
Ее зажму в кулак. В слепом порыве
Спешу, стремлюсь вперед к тому обрыву,
Где цель видна - ищу ее, но цели
У моего порыва нет. Синели
Речные волны чистоты кристальной -
Простое счастье жизни изначальной.

Сумитранандан Пант

Два мальчугана

Дом мой на пригорке, и ко мне во двор
Двое мальчуганов ходят с давних пор.
Полуголы, смуглы, полны свежих сил,
Словно кто-то кукол бегать научил.
Дом они обходят, устремляя взгляд
К мусору, где спрятан драгоценный клад:
Там лежат коробки, пестрых лент куски.
Серебром и златом блещут ярлыки;
А найдут журнала красочный листок -
Зазвенит веселый детский голосок.
Радостно смеются, бегают кругом.
То видны, то снова скрылись за углом
Как прекрасны эти голые тела,
Сколько в этих душах света и тепла!
И святая гордость на сердце встает:
Дети человека - вас родил народ.
В форме человека - это человек.
Так в костях и мясе целый мир сокрыт,
И живое тело для души не скит.
Смертный выше душа, что тоской томим,
Кто затоптан в мире, тот владеет им.
В этом мире будет можно, не страшась,
Нежить и лелеять тела с жизнью связь.
Праведность желаний людям суждена,
В мире будет счастье и любви весна.
Мир - для человека, человек - Господь.
Это рай, в котором торжествует плоть.
Ничего другого можно не желать!

Песня золота

Малая птичка полнится счастьем.
Где она песню эту взяла?
Ро'сы на листьях леса блестящи,
Песня, как росы, светла,
Словно на каплях, светлых и чистых,
Вспыхнул от песни свет золотистый.

В яркой улыбке девственной Уши
Льется к нам с неба хмель золотой.
Утром сегодня, сон свой нарушив,
Ритм не взяла ль ты девы святой?
Золото в крыльях птицы искрится,
Амрита в песнях нежно струится.
В травах высоких гнездышко свито;
Боль, беспокойство в сердце твоем.
Птичка, откройся: было ль пробито
Робкое сердце нежным копьем?
Иначе как же в чаще безлюдной
Песня моя - у тебя, безрассудной?

Ночью ли знахарь темной науки
Вдул тебе в сердце этот мотив?
Днем ли взметнулись в золоте руки,
Амритой светлой птицу вспоив?
Песню верни мне, девочка-птица,
Дай золотистой в дом возвратиться!

Автору "Анамики", поэту
Сурьяканту Трипатхи Нирала

Поэт, поток твоих стихов разрушил лжи твердыню;
Прочней и выше, чем утес, она была доныне.

Им сметена, разнесена рутина вековая.
О, как свободно льется он, себе преград не зная.

Художник создал горный ключ с водою серебристой,
Он весь хрусталь, он весь кристалл, стремительный и чистый.

Из хрусталя себе воздвиг обитель славы гений,
Застыла в камне красота премудрых озарений.

Там в каждом слове блещет шик холодных Гималаев,
Там взлет мечты, вселенной гул и радость неземная.

И в каждом звуке гений твой по-новому проявлен,
Цветок Сарасвати святой, навеки ты прославлен.

Так сын Бессмертия - поэт не встретит увяданья,
Самой Сарасвати живет в его стихе звучанье.

Безлюдная долина

Есть безлюдная долина, озаренная луной,
Там от дремлющих деревьев запах терпкий и хмельной.
Дышат персиков бутоны и лимонов лепестки,
Ароматами насыщен лучезарный ночи зной.

От пьянящих ароматов млеют тело и душа,
Сны струятся и мерцают, нежно листьями шурша.
Отблеск с тенью, мрак и блики в колыханьи немом,
Что-то пишет яркий месяц в темных чащах камыша.

В глубине рыдает кокил, предвещая долгий путь,
И вздымает птичий голос растревоженную грудь.
Это юности и счастья сокровенный чистый рай,
Там страданий этой жизни незаметна злая муть.