Али Шогенцуков
Кызбурун

(фрагменты)

               1.
Данах и Канамат

У нищей лачуги беленые стены,
А крыша покрыта соломой гнилой.
Тугие жгуты из крученого сена
Ее обвивают волнистой струей.
И свет проникает сквозь узкие щели...
Под вечер на уличках узких шумней.
Там всадники, те, что в боях поседели,
Сноровкой гордясь, объезжают коней.
К колодцу невестки идут молодые
И прячут улыбки в узорных платках.
Гоняют по взгорьям джигиты лихие
На резвых, горячих степных скакунах.
Джигиты, шутя, вспоминают былое,
Смеясь, о набегах ночных говорят.
Селенье таится под серой скалою,
Где правит округою князь Камбулат.
Он в жизни не знал ни забот, ни печали,
В округе он был полновластным царьком,
Столь грозным, что женщины с места вставали,
Едва только речь заходила о нем.
Когда ж пред набегом, в вечернем тумане,
Он плетью охаживал бедра коня,
От мрачных предчувствий вздыхали крестьяне,
В молчании горькую долю кляня.
Старик еще бредил любовною негой.
Чтоб девушек не отпугнуть сединой,
Он бороду, ставшую к старости пегой,
Окрашивал огненной крымскою хной.
. . . . . . . . .
Лицо у Данах как ночная луна.
Черны ее косы, как тень от Эльбруса.
Отрадно, когда засмеется она,
И зубы блеснут, как жемчужные бусы.
Свой лучший наряд надевает джигит,
Чтоб только понравиться ей, ведь недаром
Кто с нею плясал, тот о ней говорит
Любимому другу с любовью и жаром.
Как лебедь плывет по прозрачной реке, -
Проходит Данах, изумляя красою.
Как пышная пенка на молоке.
Вздымается грудь ее под кисеею.
Кто встретился с нею, в том сердце горит,
Но взгляд ее редко блеснет, пламенея.
Его лишь один зажигает джигит,
Чей образ весеннего солнца яснее.
________________

Данах одиноко сидит у окна
И шьет и забыть Канамата не может.
Тихонько поет о любимом она,
Не в силах сдержать лихорадочной дрожи:
"Как тигр, ночами бродит он
И бьет фазанов на рассвете.
Джигиты вражеских племен
Его пугаются, как дети.
Они ему покорно льстят,
Когда ж мечи пускают в дело,
И пули сыплются как град.
Он рвется в бой, мой воин смелый.
Он победит в любой борьбе,
Но я назвать его не смею...
Коль бог не даст меня тебе,
Пусть умертвит меня скорее!"
Из девичьих рук выпадает шитье.
Данах у стены заливается плачем.
Как рвется к любимому сердце ее,
Какая печаль в этом сердце горячем!
От песни становится только грустней.
Данах умолкает, мрачна и уныла.
Заходит соседка беседовать с ней,
Чтоб выведать тайну у девушки милой.
Как много лукавства у этих подруг!
- Не ты ли поешь, как весенняя птица?
Не ты ли, джигитов чаруя вокруг,
Ручьи из очей заставляешь струиться?
- Да, я эта бедная девушка, я, -
В домашнем плену, неразлучная с пряжей,
Не смею послушать в ночи соловья.
И птиц предвечерних не слушаю даже. -
- Все ясно, красавица милая, мне.
Такое нередко случается с нами.
Я знаю, что бедное сердце в огне,
А этот огонь заливают слезами. -
Открытою речью в тоске и в слезах
Подруге своей отвечала Данах:
- Цветка, что раскрылся в тени Кызбуруна,
Вовек не коснуться брюхатым слепням.
Тому, кто противен мне, я не отдам
Румянца вишневого, свежести юной!
_______________

Весеннее солнце ласкало и грело
Степной бесконечный зеленый простор,
И слало привет отражением с гор,
И ярко на льду Махоготса горело.

Данах с Канаматом стоят у крыльца;
И вдруг во дворе появляется Дзару.
Данах заметалась, увидев отца,
Поникла Данах, ожидая удара.
Покашливая, словно старый козел,
Озлившийся Дзару сказал Канамату:
"Зачем ты, бездомный, во двор мой зашел?
В зятья не годишься, мне нужен богатый".
Смущеньем горя, отвечал Канамат,
Безропотно выслушав брань и проклятья:
"О равный отцу моему, не богат я,
Но воина бедностью разве клеймят?
Приход мой тебе ведь ничем не мешает,
На выбор в зятья ты имеешь права".
Данах, это слыша, бледнеет, вздыхает,
А Дзару находит все злее слова.
Ему Канамат возражает спокойно:
"Поверь, я в бесчестии не жил и дня.
Поверь, я не мог поступить недостойно,
И нету бесчестных в роду у меня.
Пришел я сюда не затем, чтобы сплетни
Плести, словно бабы, сойдясь у двора.
Пришел, не гонимый нуждой многолетней.
Не надо мне, Дзару, чужого добра.
Не знаю ни мысли нечистой, ни цели.
Прости же меня и поведать дозволь
Про то, как сердца наши вдруг заболели.
Зачем ты казнишь за невольную боль?
Поверь, - как тяжелые камни надгробий,
Слова твои лягут на наши сердца..."
И Дзару нахмурился в тягостной злобе,
Забилось от ярости сердце скупца.
Был жаден старик своенравный, и рано
Сорочку судьбы он скроил для Данах
Из горного, из ледяного тумана.
Он дочери цену расчислил в деньгах.
Давно он мечтал о богатом калыме...
Толкуют, что смел и умел Канамат,
Но доблесть и ум не звенят золотыми,
И тесть Канамата не станет богат.
Допустит ли Дзару, чтоб дочь нагибалась,
Входя к бедняку в покосившийся дом?
Как барс, потерявший нору, прислонялась
К стене, не покрытой цветистым ковром?
Глаза старика наливаются кровью,
Мешает дышать нарастающий гнев.
Дав волю разнузданному сквернословью,
Джигита позорит он, рассвирепев:
"Прочь, пащенок, в дом мой прокравшийся ловко,
Не вздумай оспаривать волю мою.
Иль - Тха мне свидетель - возьмусь за винтовку,
А я, как известно, без промаха бью!"
Хоть было джигиту обидно и больно, -
Иных оскорбленья рассудка лишат, -
Их было для мести кровавой довольно,
Но злобные речи стерпел Канамат.
Обиде любовь оказалась покровом,
Душа от любви становилась мягка.
Отважный джигит примиряющим словом
Ответил на грубую брань старика:
"О равный отцу, ты меня оскорбляешь,
Чтоб дом твой покинул, на радость молве.
Но зря ты за бедность меня упрекаешь, -
Папаха цела на моей голове.
Меня поношенье унизить не может,
Ведь я не из худших людей в Кабарде.
Пускай тебя бедность моя не тревожит,
Калым отыщу я всегда и везде.
Пока голова у меня невредима,
И разум в моей голове не погас, -
Ничто не страшит. Если нету калыма,
Добуду калым, только дай мне наказ!"
Был жаден старик своевольный, и рано
Сорочку судьбы он скроил для Данах
Из горного, из ледяного тумана.
Он дочери цену расчислил в деньгах.
Он зятя такого искал, кто мгновенно
Мог золотом полный калым отсчитать.
От жадности вспыхнув, он дочери цену
Спешит молодому джигиту назвать:
"Приходишь ты сватом, обычай нарушив,
Но раз не замечен ты был на пути,
Простим и забудем; теперь же послушай,
Какой ты обязан калым принести:
Ты мне приготовишь сто юзликов злата
И девять оседланных белых коней,
Пять панцирей, девять мечей из булата...
С пустыми руками являться не смей"
__________

В тени Кызбуруна раздолье досугу, -
На праздник веселый собрался народ.
Шутливые речи звучат, и по кругу
С хмельною махсымою чаша идет.
Вот всадники съехались для джигитовки
И песнь боевую согласно поют.
Начищены сабли, кинжалы, винтовки.
Красавицы-девушки в танце плывут.
Наездники скачут, их стройные кони,
Земли не касаясь, несутся стрелой.
Как ласточка, сразу ушел от погони
На выстрел вперед Канамат удалой.
Иголка блестит на флажке в поднебесье.
Курок нажимая, не дрогнет рука,
И пуля, пропев комариную песню,
Иголку мгновенно сбивает с флажка.
Иголка подхвачена в воздухе ловко,
Джигит Канамат осадил скакуна,
И, спешась, поспешно почистил винтовку
И чашу почетную выпил до дна.
Поднявшись на цыпочки, долго украдкой
На юношу смелого смотрит Данах
И, словно охваченная лихорадкой,
Трепещет у страсти любовной в руках.
На щеки, нежнее, чем спелая слива,
От черных волос ее падает тьма.
Глава ее черные манят стыдливо
И сводят отважных джигитов с ума.
Чуть сходятся брови, как дуги крутые,
Зубов перламутровых светится ряд.
В тот день, как плясать она вышла впервые.
Обеты любви услыхал Канамат.
У зеркала в ночь полнолунья сидела
Данах молодая, и зеркало ей
Судьбу показало, - душа просветлела...
Всех сверстниц нежней, и стройней, и скромней,
Как лебедь, Данах проплывает по кругу,
Танцует, скользя по зеленому лугу,
Танцует, мерцая большими глазами...
Сердца у джигитов сжимались не раз, -
Им чудилось, будто небесное пламя,
Как счастье, лучится из ласковых глаз.