Переводы
с литовского языка

Людмила Малинаускайте-Эгле

К Неману

Струится Неман - полноводный, синий,
Литвы родимой гордость и святыня.
Сверкает Неман средь лугов цветущих,
Шумит в дубравах и смолистых пущах.

Он золото смешал с голубизною.
Он повторил величие лесное,
Как зеркало в блистающей оправе...
Хранит он память о минувшей славе.

О Неман, из прекраснейших прекрасный!
Далекие века тебе подвластны...
Ты помнишь ход времен необычайный,
Прошедшего тебе известны тайны.

Порою Неман возвышает голос,
Как бог войны, как бог литовский Ковас...
Притокам внятен гул его суровый,
Все ждут его решающего слова.

О Неман!.. Тяжкое настало время!
Все грабят нас, обижены мы всеми.
Живем уныло, сиро и убого,
И храбрецов теперь в Литве - немного.

О Неман, воскреси нам Гедимина,
Его бойцов могучую дружину,
Отчизне дай надежную опору,
Спаси ее от боли и позора!

О Неман, сабля наша притупилась,
И слава древняя испепелилась!
Так мало тех, кто посмелей и лучше,
Они - подобие овцы заблудшей.

Как тяжко, Неман, горько и обидно,
Что храбрецов не воскресишь, как видно,
Что их заветы юными забыты
И родина осталась без защиты.

Струится Неман - голубое диво,
Блистает красотою горделиво.
Покорность рабская ему несродна,
И воды синие - всегда свободны.

Литовские леса

Леса Литвы!.. Таинственные чащи!
В глуши, загадки древности хранящей,
Еще от века люди не бывали,
И побывать случится им едва ли.

Никто ступить не смеет в эти пущи,
Никто былинки не сорвет цветущей.
Здесь прадедов приют - суровый, строгий,
Здесь, может статься, обитали боги...

Шуршат деревья древние, как предки...
И, зеленея, пышные их ветки
Широко осеняют холм угрюмый,
Хранят о прошлом тягостные думы...

Когда б они заговорили сразу,
Какие мы б услышали рассказы!
О, сколько раз во тьме Средневековья
Отчизна наша истекала кровью!

Леса Литвы - краса и гордость наша!
Нет тишины торжественней и краше!
Беззвучны светлой речки переливы,
И только ветер плачет сиротливо,
Рыданьем не тревожа лес зеленый, -
Привычны лесу этот плач и стоны!

Дуб-исполин над временем вознесся.
Его рубили тщетно крестоносцы!..
Он жив - о страшных днях воспоминанье,
Ветвистое священное преданье!

Стоит, листвою шелестит негромко,
Ветвями гладит юного потомка,
Воспитывает поросль молодую,
О прошлых битвах тихо повествуя...

А меж холмов, как на большом погосте,
Почиют предков убиенных кости.
Сюда стекались прадеды веками,
Преследуемы злыми крижаками.

Шумят деревья... В тайне сокровенной
Приходит юность старикам на смену.
Из праха предков вырастают роды
Все той же несгибаемой породы,

Как будто предки их заколдовали...
И ель, как жрец в струистом покрывале,
Уходит в небо гордой головою,
Она горда, что рождена Литвою.

Здесь не звенели топоры и пилы.
Земля деревья соками вспоила,
И в землю вновь войдут они без страха,
Рассыплются летучей горстью праха.

Лишь изредка гроза, взревев над ними,
Вдруг вырывет ель с корнями вековыми
И закружит ее в порыве диком,
И вскрикнет ель почти звериным криком...

И поросль юная тогда смутится,
И сосенки, как младшие сестрицы
Прижмутся робко к братьям непреклонным,
Таким прямым и в небо устремленным.

Воспоминание о прошлом

В тени дерев, меж сумрачных развалин,
Звучал напев - торжественно печален.
Здесь в оны годы возносили девы
Богам Литвы унылые напевы.

У капища, деревьев горделивей,
Сидел недвижно жрец - премудрый Криве.
В раздумьях пребывая каждой ночью,
Самих богов он лицезрел воочью.

Священный дуб чуть шелестел листами.
Стояли праотцы под ним, как в храме.
Они сбирались вкруг жреца-пророка,
Его прозреньям веруя глубоко...

Здесь, как цветы, задумчивы и кротки,
В одеждах белых жрицы-вайделотки
Серебряными голосами пели,
Подобные кукушкам в день апреля...

Вожди к жрецу входили перед битвой
И жертвы приносили здесь с молитвой.
Жрец о войне им говорил при этом,
Разумным, добрым помогал советом...

Но битвы в эти годы были редки,
Неторопливо, мирно жили предки, -
Пока не стал пророчить дуб могучий,
Что крестоносцы движутся, как тучи...

И крижаки пришли... В зверином гневе
Срубили заповедные деревья,
Залили родину рекой кровавой...
И потускнела наших предков слава.

Не стало больше вайделоток белых.
Нигде, нигде хлебов не видно зрелых!
Засохли, почернели лес и поле.
Погибли братья многие в неволе.

Грусть

Грустно, ой, грустно мне жить на свете!
Беды секут меня, словно плети.
Всюду вокруг - точно ночь глухая...
Сердце свое обращу куда я?..

Спела бы песнь про любовь-тревогу,
Горе размыкала б хоть немного, -
Грусть не позволит, - томит и тянет,
Острыми иглами сердце ранит...

Если б забыться хоть на минуту,
Песенку спеть про нежную руту!..
Нет, не могу!.. Мое сердце - рана.
Пусто в моей голове, туманно.
<1885>

Красавице

Ты, словно цветик, словно
Фиалка, дивно хороша!
Прими простой напев любовный,
О белой лилии душа!

Глаза полны нездешней властью,
Они как звезды на пути.
В них столько нежности и счастья,
Нигде подобных не найти...

Но что ж сегодня слезы-росы
Дрожат в глазах твоих живых?..
Ведь золотом блистают косы,
Служанки убирают их...

Соловей

Я пел-заливался весною,
Когда над своею сохою
Склонялся литовец - мой брат...
Я был утешать его рад.

Бесплодной земли меж камнями
Никто не касался годами.
Все брат мой решил превозмочь,
Трудился и день он и ночь...

А люди твердили с насмешкой:
"Работай, мол, глупый!.. Не мешкай!
Потратишь, мол, зря семена!
Посев твой погибнет сполна..."

Литовцу невесело было,
И все ж он трудился, унылый,
Не зная свободного дня...
А слушал он только меня!

Но труд награжден был сторицей:
Шумит, словно море, пшеница,
Богатые всходы взошли
На благо родимой земли!

Оните и Йонукас

Чуть заглянет солнышко в окошко,
Встанет Она и возьмет лукошко,
В лес пойдет за сладкой земляникой,
За душистою малиной дикой.

Только нынче ягод мало что-то,
А Оните сладкого охота,
А у Ионы, у соседа, слышно -
Сочная в саду поспела вишня...

В сад чужой повадилась Оните, -
Никому о том не говорите! -
Видит Ионас: вишни словно тают.
Может, воробьишки прилетают?..

"Если это воробьишки-воры, -
Молвит Ионас, - с ними справлюсь скоро.
Шубу старую надел внакидку,
Словно пугало, стал за калитку.

Так стоит он, пугалом одетый,
Ждет-пождет, а воробьишек - нету...
Заскрипела галька под ногами,
Кто-то легкими идет шагами.

Робкий вор крадется вдоль забора.
Ой, какое личико у вора!
Ягоды он рвет, за штучкой штучку,
Ой, какою смуглой милой ручкой!

Видит Ионас, от восторга млея:
Губы вора - вишенок алее.
Не стерпел он, с плеч слетела шуба...
Он целует вора прямо в губы.

Ох, крепки у Ионаса объятья!
"Обещал воришку наказать я!"
На глазах у Оны блещут слезы.
Щеки Оны рдеют, словно розы.

Смотрит Ионас на нее с любовью,
Говорит ей:
              "Кушай на здоровье!
Вишни для тебя, мой голубочек!
Для тебя, зеленый мой садочек!"

...Слышно: к Ионасу теперь нередко
Ходит в сад по ягоды соседка.

Дворянин и мужик

Жил-был помещик в далекую пору.
Холопы на пана работали споро,
Пану Матеюсу землю пахали,
Доброго слова вовек не слыхали.
А как не стало холопьих-то рук, -
Все потемнело для пана вокруг.
Был у Матеюса сын непутевый.
Тратил без счета он деньги отцовы,
Что накопились от рабьих трудов...
Старая песня!.. Конец только нов...

Жил мужичонка - куда небогатый! -
Был крепостным он у пана когда-то.
Был и сынок у того мужика -
Крепкий, румяный - красней бурака!
Да одолела парнишку забота:
Книжки читать ему, видишь, охота.
Книжку заметит, аж весь задрожит.
Сердце у парня к наукам лежит...

Вот и скребет мужичонка затылок...
Парень к учению жаден и пылок,
Может, и выйдет большой грамотей -
Чай, мужики-то не хуже людей!
Только не знает того мужичина,
Где обучать ему надобно сына,
Чтобы науки он смог превзойти...
К пану решил за советом пойти:
Мол, у помещиков - разума горы...
Что он услышал - узнаете скоро.

К пану Матеюсу входит мужик.
Помнит он смалу: помещик привык,
Чтобы в хоромы на брюхе вползали,
Панскую руку ему лобызали...
И мужичонка отвесил поклон,
Стал у порога дугою согбен,
Молвил почтительно:
"Пане Матеюс!
Я - к вашей милости, крепко надеясь...
Где бы науки сынку превзойти?
Вам, просвещенным, известны пути..."

- "Сына задумал пустить по науке?
Вот на какие решаетесь штуки?!
Мало философов!.. Надо им, чтоб
Нынче философом был и холоп!..
Лучше бы вам боронить бороною!
Школы бы вам обходить стороною!
С рылом суконным в науку не лезть!..
Чем это кончится только?.. Бог весть!
Книжки читать мужичье захотело!
Это уж точно - последнее дело!"

Пан мужику возражать не спешит...
"Пане!.. Сынок мой - не лыком он шит.
Разум его - что широкое море...
Умный поможет народному горю.
Если науки сынок превзойдет, -
Нас, горемык, защитит от невзгод...
И для одних ли господ просвещенье?..
Вспомните, пане, Христово ученье:
Люди, они от рожденья - равны,
Панские ль это, мужичьи сыны!"

Пан распрямился... Горят его очи.
"Эй, сиволапый!.. Мозгами ворочай!
Будет ли счастлив твой сын-грамотей
Между господских, дворянских детей?
Как толковать он пойдет по-мужичьи,
Как свой мужицкий покажет обычай,
Парня немедля поднимут на смех...
Будет он, верно, несчастнее всех.
Батьке спасибо он скажет едва ли...
Ишь ты, нужны им защитники стали!..
Я ли для вас не защитником был?..
Вы же перечили, что было сил".

- "Пане, мы были послушны, как дети.
Вспомните, пане: и розги и плети
Мы, не переча, сносили сполна..."
У мужичонки заныла спина,
Только припомнил он панскую ласку...
Пан на него покосился с опаской.
Пан из кармана табак вынимает,
Панские ноздри платком утирает,
Нечего пану, как видно, сказать -
Вот и пришлось ему нос утирать.

- "Делай как хочешь, - сказал он со злобой,
Только пеняй на себя, пустолобый,
Если не выйдет из этого толку!.."
Ежится бедный мужик втихомолку,
Крепко Матеюс обидел его,
Да, вишь, не скажешь ему ничего,
Мало ли кто мужичонку обидит,
Правду-то Бог один, разве что, видит...

Все ж мужичонка стоит на своем:
- "Черной мы кости, убого живем,
Но и мужичья душа, хоть забита,
Ясному солнцу и правде открыта.
Знает душа, что живет для добра,
Что с притесненьем бороться пора.
Пане, чем мы, мужики, виноваты?
Тем ли, что не были сроду богаты?..
Глину месили и строили дом,
Чтоб веселились помещики в нем...
Не на себя мы весь век работали,
Век холодали и век голодали
Между господской пшеницы и ржи.
Корку швырнут - и спасибо скажи!
Вот оно - наше крестьянское счастье!
Стоном стонал под помещичьей властью,
Лютой зимой ли, красной весной -
Плакал слезами наш брат крепостной!
Телом замучишься, - прямо хоть в прорубь!.
Ну, а душа... А душа - точно голубь -
К небушку рвется по воле летать,
Лучшую, светлую долю искать!..

Пане!.. Нас горькая жизнь истомила.
Знанья дадут нам опору и силу.
Путь указало нам время само:
Тяжкого рабства упало ярмо!

Не пропадет мой сынок!.. Не таковский!..
Дух в его сердце проснулся литовский,
Чтоб он философом сделался, чтоб
Доктором стал и ученым холоп!
Только пускай он не ищет наживы!
Пусть, как простой человек, не спесивый,
В хате у нас, как бывало, живет,
Делит все тяготы наших невзгод".

Смолк мужичок... Из терпения выйдя,
Пан удалился в надменной обиде,
Хлопнув дверьми... А смущенный мужик
К хате своей зашагал напрямик.
Сына он все-таки отдал в ученье.
Сын проявил и таланты и рвенье,
Видно, не зря им гордился отец...
Стал он хорошим врачом наконец.
Только родителей он не стыдился,
В хате он вместе с отцом поселился,
Радость и горе с народом деля, -
Горя-то больше рождает земля!

Пану Матеюсу горько и больно:
Стал человеком холоп подневольный,
Лечит от немощей бедный народ,
К свету и правде собратьев зовет.

Саломея Нерис

Когда умру

Как умру - не зарывайте
В землю душную меня,
Тело мертвое отдайте
Власти чистого огня.

Черный дым пусть вьется смело,
Исчезая в облаках,
Пусть бесчувственное тело
Обратится в легкий прах.

Птицы вольные да ветры
На крылах умчат его
И в полях посеют щедро
Песню сердца моего.
1929

Летят журавли

Осень. Грязь. Туман не тает,
Ни один не светит луч.
Журавлей большая стая
Разрывает полог туч.

Словно клич несется вольный:
"За моря, друзья, летим!"
Слышит их бедняк бездольный,
К воле завистью томим.

Мчатся птицы, мчатся тучи,
С ними мчится мысль моя, -
Если бы рукой могучей
Бедность задушила я!

Дайте крылья мне скорее,
Чтобы я взвилась в простор,
Тучи скорби я развею,
Я открою солнца взор.

Я виновна, что глухая
Бесконечно длится ночь.
Ныне, подвиг совершая,
Братьям я должна помочь.
(1935)

Я зацвету...

Когда-нибудь, о мой апрель,
Ты вновь сюда вернешься,
Вернешься ты, дружок апрель,
Но мне не улыбнешься.

Гнедого осадив коня,
Посмотришь взором ясным -
И зацветет земля: то я
Всхожу цветком прекрасным.
1936

Дяди

Ругают дяди-умники
Все то, о чем пою я.
Придиры и разумники
Ворчат напропалую:

"К чему картины этих бурь
Героев небывалых раны?..
Изобрази-ка, бросив дурь,
Всем нам знакомые поляны,

Ты жизнь изображать должна
И о мечте забыть прекрасной,
Тут наблюдательность нужна..."
Стараюсь, видно, я напрасно.

И, право, вовсе не шучу,
Сыта советами такими;
Давно изобразить хочу
Я дядюшек совсем живыми.

Двадцать су

Париж в осеннем свете.
Я вам цветы несу,
И стоят розы эти
Всего лишь двадцать су.

Цветы белы и алы,
Купите их красу.
Я голодна, устала...
Всего лишь двадцать су!

И я с ресниц стираю
Соленую росу,
И тщетно повторяю:
"Всего лишь двадцать су!"

Проходят без ответа,
Я как в глухом лесу.
Здесь мерзну я с рассвета...
Всего лишь двадцать су!

Поднять не в силах веки,
Мучений не снесу.
О жизнь! Прощай навеки.
Всего лишь двадцать су.
1937

Любовь к родине

Родину мы любим
Делом, а не словом,
Пламенем сердечным
С нею говорим.

В громе канонады,
Под дождем свинцовым
Мы друг с другом рядом
В зареве стоим!

На шинели серой
Мак темно-багровый
Осеняет сердце
Вспышкой огневой.

Пусть земля впитает,
Пусть хранит сурово
Эту струйку крови...
Мирно спи, герой!

Сталь блистает наша!
На земле священной
Сорнякам проклятым
Не дадим расти.

Сталь - готовность наша!
Не простим измены,
Всех врагов отчизны
Мы сметем с пути!
(1940)

Из поэмы "Литва - земля родная"

И вспыхивали словно очи
В тот вечер звезды октября...
Потом... на смену ясной ночи
Зажглась угрюмая заря.

Зима окошки серебрила,
А в доме голод и беда,
И мать глаза свои закрыла
И замолчала навсегда.

И от отца мы корки хлеба
Напрасно ждали в этот час, -
Он водку пил, он добрым не был,
Он словно позабыл о нас.

Так птенчикам в гнезде забытом
Все муки голода терпеть, -
Мать хищным коршуном убита,
А им, бедняжкам, не взлететь.

Свиней, телят, коров, овечек -
Ты пас поочередно их...
Ты, как замученный кузнечик,
Один среди полей больших.

Потрескались больные ноги,
Как комья высохшей земли.
Не видно впереди дороги,
Погибли все мечты твои.

Кто знает, что в грядущем скрыто?
Ребячье сердце от обид
Повоет, как щенок побитый,
И сон его угомонит.
_____________

Малого даже не свить нам гнезда, -
Могут об этом мечтать господа.
Только бы не ослабела рука!
Жизнь батрака и батрачки тяжка.

Целые дни средь коров да гусей.
Наших никто не пригреет детей...
Горько мне нивы чужие пахать,
Ночью в конюшне печально вздыхать.

Что заработала эта рука?
Тусклое небо - вот кров бедняка.
Жизнь батрака и батрачки черна,
Плачет любовь, сиротея одна.
______________

Пташка серая! Куда ты?
Станешь ли счастливей?
Путь по шелку - для богатых,
Бедняку - в крапиве.

Ту страну, что златом бредит,
Пенясь, волны прячут.
И завидуют соседи
Здесь твоей удаче.

Кто глядит немудрым оком
Видит доллар новый, -
Силу высосет жестоко
Змей златоголовый.

Снова в путь пустившись длинный,
Ты домой вернешься,
И опять под звон пчелиный
Поутру проснешься.

Но, увы! Рабочий пикнет,
Доллар проклиная...
Уголь в кровь его проникнет,
Жадно жизнь съедая.

Как, ужель отчизне милой
Труд не нужен чистый,
Руки юные и сила
С песней голосистой?
_____________

Был Октябрь, но все сады пестрели,
Не страшась осенней сумрачной погоды;
Поплывут, как облака, недели,
Потекут, как Неман, мирно наши годы.

Проклял рабство человек свободный,
Власть навеки кровопийцы потеряли.
Воля кровью взращена народной.
Был Октябрь, и пышно вишни расцветали.

Коммунары

Там траурно шумели ивы.
Я тихо шла... Везде - могилы.
Одни надгробья - горделивы,
Другие ветхи и унылы.

Стена героев предо мною,
И сердце вспыхнуло от боли.
Враги с жестокостью тупою
Им не дали достигнуть воли...

Текут кровавые потоки,
Париж горит в ночи бессонной...
Ведет к свободе путь нелегкий, -
Леса крестов и миль мильоны.

Под щебет птиц простой и дивный
Я стану у стены заветной.
Десятилетиями ливни
Смывали кровь героев тщетно.

Но никогда той жаркой крови
Не смыть им со стены священной.
Она взывает все суровей:
"Когда ж настанет час отмщенья?"

Призыв звучать не перестанет!
Мы скоро на него ответим!
И не один Париж восстанет,
А все бесправные на свете.

Опять коварно зубы точат
Враги в обличий гиены,
Коммуне вновь конец пророчат
И в ненависти брызжут пеной.

Они считают дни быстрее,
Теряют счет и скалят пасти,
Покамест не сломают шеи
И будут без голов и власти.

А наша жизнь - дела большие,
Идем, уверенно шагая.
Нас ни крестов леса густые,
Ни миль мильоны не пугают!

Анемоны

(Памяти Парижской коммуны)
Вновь цветут анемоны над Сеной,
Анемоны сквозь снег на полях.
Как блестят они ночью весенней
В этих черных девичьих кудрях!

По кривым переулкам предместий
Эта девушка ветром летит.
На борьбу, эй, товарищи, вместе! -
Гром весенний вдогонку гремит.

За раскатами меди соборной
Долгожданный звучит нам сигнал.
Сбросим цепи неволи позорной,
Час решительной битвы настал!

Как гроза громыхает свободно!
Как весна эта бури полна!
Время кровью напишет народной
Этой звонкой весны имена.

За мужьями и жены, и дети
К баррикадам идут на борьбу,
И прославят легенды столетий
Их бесстрашье, их гнев, их судьбу!

Коммунарка за правое дело
На заре, как солдат, умерла.
Медь соборная тяжко гудела
И над девушкой мертвой плыла.

Льется Сена, от крови багрова,
Небеса в грозовых облаках...
Расцветут анемоны и снова
Забелеют в девичьих кудрях.

Первое мая

Ты, матушка, судьбу читала
По знакам звезд в тиши ночей,
И сердце юное мечтало
О наступленье светлых дней.

Но вот обвенчана с немилым,
Любовь из сердца выжгла ты,
И горе на лице унылом
Проводит горькие черты.

Минуты не было свободной -
В трудах, заботах день и ночь,
И плач ребячий ежегодно
Гнал от тебя мечтанья прочь.

За книгой дети-грамотеи,
Они мечтают все узнать,
Прочесть ни слова не умея,
На сотни миль отстала мать.

Сквозь слезы ты судьбу читала
По знакам звезд во мгле ночей,
И избавленья ожидала
От грустной участи своей.

Сегодня, в праздник Первомая,
Хочу тебе сказать одно:
Исчезла ночь глухонемая,
Корабль беды пошел на дно.

Ударницей ты стать сумела,
Подавленности - ни следа,
Ты ожила, помолодела,
Читаешь, пишешь без труда.

Открылся мир светлей и шире,
Недаром прожит горький век:
Ты поняла, что в этом мире
Восторжествует Человек.

Когда земля пробуждается

Только смолкнет пушки
Злобное рычанье,
У воды кукушки
Слышу кукованье.

Жаворонка голос
Звонок и отраден
Там, где глохнет колос,
Там, где смерть в засаде.

Пусть мне цветик синий
Закивал в дубраве,
Я винтовку ныне
Отложить не вправе.

Только стали очи
Влагою искриться...
Я за песню очень
Благодарен птице,

Но поспорю с нею:
Нет, весной такою
Вовсе не грустнее
Умирать герою.

Кто был смел средь боя,
Смерть того не встретит, -
Солнышко родное
И сквозь землю светит.

Бетховен

Зачем ты шествуешь сквозь бурю
И вихрь седые кудри рвет?
Остановился, глянул хмуро
И снова ты идешь вперед.

Что было в прошлом? Великаны
Или пигмеи - все равно...
Шагает время неустанно,
И ты с грядущим заодно.

Где те, о гений одинокий,
Что силою тебе равны?
И этот день, и век далекий
Восторгом пред тобой полны.

Ты необъятен, словно море,
Никто не знал такой судьбы...
Иду сквозь слезы, кровь и горе
Я с поклонением борьбы.

Тебя не солнце провожает
На огненном закате дня,
То в след шагов твоих ступает
Моя кровавая ступня.

Пусть льется кровь, пусть горе бродит,
Пусть город в пепле и чаду, -
Вот новый человек восходит,
Его приветствовать иду,

Чтоб к солнцу стяг был поднят алый
Недрогнувшей рукой моей
И чтобы я расцеловала
Всех к правде рвущихся людей.

Буйствуйте, ветры!

Яблоньки в садах моей отчизны
Опустили головы, белея.
Разбушуйтесь, ветры, ветры жизни,
Жадные, весенние, смелее!

Радоваться, жить! - призыв природы,
Создавать, любить земля готова.
Вскрылся Днепр, синеют Прута воды,
Плещут волны Немана седого.

Мы из детских сказок узнавали
О богатырях в чудесных странах,
А теперь их дома увидали, -
Этих сильных скромных великанов.

Поступь богатырская могуча,
Быстро скачут сказочные кони.
Как гонимый вихрем лист падучий,
Враг бежит, спасаясь от погони.

Возвратимся мы в сады отчизны,
Скорбь разлуки навсегда развеяв.
Разбушуйтесь, ветры, ветры жизни,
Жадные, весенние, смелее!

Винцас Миколайтис-Путинас

Июль

Из месяцев июль - покой.
И чувств легка дремота.
Спят страсти майские в тиши,
И вся земля без перемен,
И сухи все болота.

Но ах - не верь!
Трудиться солнцу день-деньской,
На всем его сиянье,
Все закоулки на свету,
И над кустарником густым
Усердных пчел жужжанье.

Омоет ягоды гроза
Под летним небосводом,
А если в полдень устаешь,
То хлеба черствого ломоть
Намажь душистым медом.

Огнем сияют вечера,
Луч холм погладит нежно,
А ты взберись на этот холм
И пред ночною тишиной
Склонись главой мятежной.

Август

Последний звон косы давно умолк,
И пашни колки, как щетина.
Я счастлив, что один.
Мне хорошо,
И широка вокруг равнина.

Когда сияние поблекнет за холмами,
Тогда лишь я мой покидаю дом
И глубоко вдыхаю
Прохладу августа,
Пью жадным ртом.

Мне долгожданный праздник - эта ночь.
Я вверх гляжу, и небо так бездонно,
Впервые засияли ярко звезды,
И в сердце день уже молчит стозвонный.

Прозрачны звезды августа и часты,
Летят они к земле и в небе тают.
Вот!.. Вспыхнула одна!..
За ней тропинка,
Вся в искрах золотых она блистает.

Полночь

Звук где-то словно отзвенел,
И мне уже пора покинуть ночь
С ее прохладной тьмой,
Но звездный свод лишь ярче заблестел.
Вдруг упадет еще одна?
Я лучше не пойду домой.